Сухой воздух. Глухая тишина. Где-то вдалеке лениво гудит пустынный ветер, таская за собой песчинки, перекатывающие по скале. Камень под телом раскален так, будто на нём только что жарили чьё-то мясо. Глаза распахнулись резко — как будто в живот ударили. Тело вздрогнуло, и тут же последовал выдох.

— Чё за хуйня?.. — голос охрипший, будто после крика. — Ничего не помню.

Микаме зажмурился, потом потёр лоб, встряхнул головой, пытаясь стряхнуть наваждение. Поднялся — неуверенно, на трясущихся руках, потом медленно встал на ноги. Треск суставов, тяжесть в пояснице. Солнце било прямо в глаза, жгло лицо и плечи. Он прикрылся ладонью от него, щурясь. Над головой не было ни облачка — только ослепляющее солнце, которое словно специально решило устраивать пытку.

Справа — обрыв. Камень резко уходил вниз, метрах в трёх от него, уходя в огромную пропасть. Микаме подошёл ближе, чуть наклонился и уставился вниз. Волны — чистые, синие, солёные — мягко ударялись о скальные выступы далеко внизу. Океан.

— Сон, что ли… — выдохнул он, всё ещё не веря. — Нихуя не пойму… Где блядский Рокуро? Где Лукас?..

В груди сжалось. Он уже и не думал, что эти двое станут ему чем-то вроде компании. Но всё-таки... было тепло. Даже привычно. Хоть кто-то рядом. Сейчас же — пусто. Мёртво. Только палящее солнце и горячий песок.

Он опустил взгляд. У ног — лежал меч Мари. Пыльный, с исцарапанными ножнами, но в целом в достойном состоянии. Микаме поднял его, привычно проверив вес, и сунул в пояс.

— Ну ты хоть при мне, — пробормотал и, сделав пару шагов к самому краю, расстегнул штаны.

Ветер чуть подул, унося в сторону лёгкую струю.

— Ну... — начал Микаме и уже собирался застегнуться, как вдруг заметил: струя всё идёт... и идёт. Идёт.

Он посмотрел вниз, потом снова на поток, потом снова вниз.

— Ёб твою мать… — простонал он, слегка наклоняясь. — Штаны за три серебряника… Я херею.

Моча продолжала течь. Он мотнул головой, начал трясти штанами, но струя всё никак не заканчивалась. Потом резко шагнул в сторону, дёрнул штаны, застегнул и выпрямился, окинув пейзаж злобным взглядом.

— Меня что, прокляли нахуй?

Тело ныло. Лицо горело. Песчаник под ногами жёг подошвы. Где он, почему он здесь, почему до сих пор жив — вопросов было с избытком, а вот ответов не было. Только этот бесконечный песок, жар и солёный ветер с моря.

Микаме развернулся и пошёл. Не потому что знал куда — просто потому что стоять больше не мог. Не то чтобы хотелось продолжать стоять. Тело зудело от жара, песок хрустел под подошвами, а ветер становился горячей плетью, проникающей под одежду. Микаме чуть ускорился, сжав кулаки. Впереди простиралась настоящая, полноценная пустыня — безжалостная и пыльная. Он шагнул туда, за пределы скалы, и пошёл, причитая:

— Это всё длится слишком долго для сна… — лицо поморщилось. — Погоди. Что произошло? Чёрт... память, как перемешалась…

Словно кто-то взял полено и перемешал все куски его воспоминаний в котле. Где-то был Лукас. Где-то Рокуро. Где-то они сражались. Где-то он падал. А теперь — пустота. Он вынул меч Мари из ножен и вонзил лезвие вертикально в песок, держа обеими руками за рукоять. Сел на пятую точку, спиной привалившись к плоскому боку клинка. Глаза прикрыл.

— Жарко, как в жопе Тахо…

Резкий вдох, лицо скривилось, будто попробовал тухлое.

— Сука… ну нахер вспомнил. Теперь весь день думать буду!

Он откинул голову назад, стукнув затылком по рукояти. Сидел так минут десять. Может, пятнадцать. Время в пустыне теряет смысл. Молчал, только губы сухие, потрескавшиеся, начали зудеть. И, наконец, Микаме поднялся. Выдернул меч, повесил в ножны и без слов — просто побежал.

Песок хлестал по сапогам, грудь вздымалась. Он мчался не к цели — а прочь. От этой гнили в голове, от жара, от мыслей, от песка. Спина покрылась потом, за ней – лоб, потом всё тело. Сначала было терпимо. Потом тяжело. Потом просто ужасно.

Даже он. Даже Микаме, прошедший десятки боёв, сотни засад, служивший на северных границах, где земля становилась болотом к весне, — даже он чувствовал, что эта пустыня... граничит с чем-то большим, чем просто жарой. Словно она хочет сожрать. И душу тоже.

Но он шёл. Иногда — бежал. Чаще — брёл. Песок бесконечно перетекал под ногами, сменяя оттенки: от выжженно-золотого до грязно-рыжего, будто запекшаяся кровь. Пейзаж не менялся часами, только небо — словно давящее сверху пламя. Солнце зависло прямо над головой и никуда не уходило, как пьяный стражник, решивший, что ты выглядишь подозрительно.

Пару раз Микаме показалось, что вдали что-то движется — силуэты, волны, миражи. Один раз он всерьёз подумал, что видит караван, но, поморгав, понял: это всего лишь его собственная тень, вытянутая по изогнутой поверхности песка.

Он шёл, и в какой-то момент сам не смог понять — день ли это. Ноги гудели, ботинки вгрызались в кожу. Грудь разрывалась от дыхания. Одежда к телу прилипла — как вторая кожа.

В какой-то момент всё замерло. Песок вдруг стал настолько горячим, что, казалось, начинает плавиться. Воздух дрожал, как будто это не пустыня, а сама кузня богов, брошенная и забытая. Микаме упал на колени, вдавливая ладони в горячий песок. Дыхание тяжёлое, хриплое. Он стиснул зубы, опустил голову.

— Всё, пиздец, — прошептал он.

Резким движением скинул рваные тряпки с правой руки и активировал магию.

Из центра ладони вырвался поток маны. Тонкая, чистая, прозрачная нить воды закружилась, как змейка. Он поднёс её к лицу — и разом глотнул, будто это была сама жизнь. Струя сбежала по щеке, по шее, увлажнила пересохшие губы. Он сжал поток, заставляя его сгущаться, и, собрав влагу в небольшой шар, бросил её в песок.

Микаме приподнял руку, наполняя воздух рядом лёгкими капельками. Волна свежести прокатилась вокруг него, подняв на пару секунд пыль, которая тут же осела. На коже выступили мурашки, даже пальцы слегка задрожали от резкого контраста.

Он продолжил пить. Медленно. Маленькими глотками. Каждый — как молитва. Жидкость стекала по подбородку, но он не жалел ни капли.

— Вот это… уже по-нашему, — пробормотал он, вытирая рот запястьем. — Долго я тут ещё шататься буду?

Ответа не последовало. Только ветер прошелестел по барханам, словно насмешливо: очень долго. Микаме поднялся, стряхнул остатки песка со штанов, забрал меч. Посмотрел на горизонт — тот самый, бесконечный, где земля сливается с небом в одну мутную линию.

Он шёл ещё долго. Солнце, как назло, не спешило опускаться, будто наслаждалось его страданиями. Временами ветер набирал силу, бросая пыль в лицо, и Микаме шёл, прикрыв глаза, стиснув зубы, проклиная сам воздух. К середине дня он снова ощутил, как влага уходит из тела. Он снова пустил поток воды в рот и на плечи, но уже с большей скупостью, жалея запасы маны.

День клонился к вечеру. Солнце, наконец, опустилось ближе к горизонту, и песок стал чуть менее враждебным. Но вместе с облегчением пришло странное чувство — сначала еле заметное, затем всё отчётливее. Пространство стало... другим. Воздух уже не просто обжигал — он казался тяжёлым, его сжимали со всех сторон. Даже шаги начали отдавать как-то иначе, будто пустыня под ногами стала гулкой, как барабан.

Микаме остановился. Прислушался. Ничего. Ни крика птицы, ни шороха ветра — только собственное дыхание да пульс в висках. Он медленно оглянулся. Всё та же пустыня, всё те же холмы из песка и камня. Но... что-то не так. Он почувствовал, как будто за ним кто-то шёл — не в смысле шагов, а ощущение, что позади есть... нечто. Тень в мире, где нет теней.

Он продолжил идти. Уже тише. Не хотел, чтобы слышали даже мельчайшие зверьки.

Вскоре Микаме увидел его — старое дерево. Высохшее, чёрное. Корни вылезли наружу, пытаясь вылезти из этой проклятой земли, и застопорились. Рядом — остатки бывшего оазиса. Трещины, серая соль, мёртвая земля. Никакой жизни.

Микаме подошёл без спешки. Его лицо больше не выражало раздражения или боли. Только усталое спокойствие. Он опустился на колени, аккуратно, как перед чем-то важным. Перед чем-то, что пережило время. Сняв с пояса меч Мари, он положил его перед собой. Не доставал — просто положил. Лезвие в ножнах, как должно быть. Руки опустились на бёдра, спина выпрямилась.

Он закрыл глаза. Несколько мгновений прошло в полной тишине. Дыхание успокоилось. Мышцы слегка дрожали от усталости, но переставали гореть. Мысли — те, что прыгали, шептали, жаловались — замолкали. Не было даже внутренней брани. Только пустота. Он слушал. Не уши — а собственное тело. И где-то внутри осознал: эта пустыня не просто место. Она его проверяет. Или карает.

Он остался в тишине ещё какое-то время, затем чуть выпрямился, положив ладони на колени. Поднял взгляд на мёртвое дерево. Это место... Оно подходило. Сломанное, пережившее, застывшее в песке — в этом было что-то вечное. Что-то, что не кричит, не просит, не требует. Оно просто есть. Именно в таких местах — старых, забытых, но выстоявших — и молятся те, кто чтит Мариссия.

Бог Оружия — Мариссий. Один из тех, о ком не трубят жрецы в городах, кому не возносят песнопения толпы. Его не славят короли и не клянут воины, погибая. Он — не тот, кто вмешивается. Он наблюдает. Он ждёт. И он даёт. Тем, кто достоин. Кто умеет держать меч не ради славы, а потому что без него невозможен. Потому что меч — продолжение их дыхания. Их души.

Стиль Бога Меча — именно он ближе всех к философии Мариссия. Строгий, решительный, основанный на упреждении, на прямоте и стремительности. Микаме не был мастером в чистом виде, но крайне профессионален. Его удары — быстрые, его стойки — узкие, движения — выверенные. И всё же меч — это не только стиль. Это вера.

Он склонился к мечу Мари и положил руку на его рукоять. Прошептал без спешки:

— Господин Стали и Тишины... Ты, кто не говорит, но слышит. Ты, кто не ведёт, но наблюдает. Я не знаю, как сюда попал. Я не знаю, где был. Но я помню клинок. Я помню боль. И я помню тех, кто рядом. Если это ещё путь — дай пройти. Если это конец — дай ударить. Не прошу чудес, не прошу милости. Прошу лишь — быть с оружием.

Он закрыл глаза. Не было знаков. Ни ветра, ни шороха, ни голоса. Но он почувствовал внутри — будто меч слегка потяжелел, будто рукоять сказала: здесь. Он не знал, воображение это или что-то большее. Но в таких вещах уверенность — уже знак.

Он лёг под дерево, не раздеваясь, не вытаскивая ничего лишнего. Просто лёг. Глаза закрылись быстро. Усталость взяла своё. Никаких снов. Только пустота.

Внезапно, снова жаркий камень, резкий свет в глаза. Запах раскалённого песчаника. Микаме резко сел. Всё то же место. Скала. Обрыв. Внизу — океан, сверкающий под Солнцем. Жар — невыносимый. Рядом — меч Мари. Микаме молча поднял его и произнёс:

— Чего за ёбаная мозаика, мать её...

Он побежал снова. Без слов, без мыслей, просто вперёд — прочь от обрыва, от жары, от непонятной херни, в которую всё это вылилось. Ноги несли его сами, будто бы знали, куда. Камни сменялись песком, а тот — снова твёрдой землёй, но везде одно и то же: жар, сухость, неумолимое солнце, висящее в небе, как приговор. Он сбивался с шага, пару раз падал — один раз ударился плечом о выступ, другой — локтем ссадил кожу до мяса, но вставал, матерился и шёл.

Жажда опять накрыла. Он вновь использовал магию Воды — ладонь, движение, сжатие, и вот уже чистая струя текла по губам, по подбородку, сбегала по шее. Он сполоснул лицо, волосы, выпил побольше. Это помогло ненадолго: тело изнурялось, как и разум. Он всё чаще спрашивал себя: «Это точно я? Или тот, кто просыпается и засыпает?» Но не было ответа. Только песок. И бег.

К вечеру песок снова стал плотнее, и ветер начал тянуть за воротник. Микаме остановился и, щурясь, вгляделся вперёд.

Там было дерево.

На фоне остывающего неба — чёрное, сухое, мёртвое. Ветки его тянулись в стороны, как пальцы скелета. И на этих ветках — качались тела. Вернее, то, что от них осталось. Кости. Верёвки вросли в засохшие шеи, ветер трепал лёгкие останки, выбивая из них звенящие клочья. Некоторые тела сгнили до неузнаваемости, другие были давно очищены временем. Но их было много.

Под самым деревом — ещё. Разложившиеся. Спрессованные песком. Поваленные. Разбитые. Черепа с открытыми пастями. Ребра, вывернутые в стороны. Руки, протянутые к небу или наоборот — к земле.

Микаме не подошёл сразу. Стоял. Дышал медленно. Смотрел.

— Охуеть...

Он вытер пот со лба. Посмотрел на меч.

— Сюда меня и вёл, да?

Он сделал шаг. Потом второй. Подошёл ближе. Тела ничем не пахли: воздух уже всё унес. Осталась только тишина. Только этот зловещий памятник... чему? Казни? Предательству? Случайности?

Он присел рядом с одним из скелетов. Повертел в пальцах кусок ржавой брони. На нём когда-то был герб. Теперь — лишь ржавчина.

— Кто вы, блядь? Почему вы здесь?

Микаме уселся прямо на песок, подогнув ногу, и посмотрел в чёрные глазницы ближайшего черепа.

— Рейдар, — сказал он, кивнув, будто старому знакомому. — Ну, допустим. Будешь ты у нас Рейдар. Звучит солидно.

Он подхватил череп в руки, крутанул его в ладонях, как яблоко, разглядывая со всех сторон.

— Ты, наверное, был важным мужиком, Рейдар. Броня с узором, зубов почти нет, нос сломан — значит, или жил бурно, или умер плохо. Или и то, и то. Знаешь, я вот думаю, как оно было — умереть тут, да и остаться висеть… без похорон, без имени. Только песок и эта ёбаная сушь.

Он поднял взгляд к небу.

— А может, вам и лучше так. Тут хоть никто не врёт. Никаких "будет лучше", "держись", "всё ради светлого будущего". Только ветер, кости и жара. И ты, Рейдар, блять.

Он хмыкнул.

— Хотя ты, наверное, тоже не был идеалом. Кто знает, может, сам кого вешал. Всё ведь возможно, да? Всё ведь в этом мире возможно…

Он замолчал, подержал паузу, потом устало выдохнул.

— Ай, в пизду, — и с этими словами кинул череп в сторону. Тот с глухим стуком ударился о корни дерева и покатился в пыль.

Микаме поднялся, стряхнул с себя песок, поправил ножны с Мари и уже собирался двинуться в путь, как вдруг его тело само среагировало — рука метнулась к рукояти, меч вышел из ножен и отбил нечто, что ударило по воздуху со свистом. Металл встретил металл с сухим лязгом, и разлетелись искры.

В стороне, присев на корточки, осел силуэт. Мужчина. Массивная многослойная накидка из тёмных тканей хлопала под напором ветра. Из-под капюшона выбивались длинные, спутанные волосы, а на лице — маска, закрывающая нижнюю часть лица.

Незнакомец медленно поднялся на ноги. Не проронив ни слова, он дотронулся до края плаща у шеи и легким движением скинул его с себя. Плащ, поймав порыв ветра, разошёлся в стороны, как крылья, и полетел назад, увлечённый песчаным потоком.

Мужчина стоял неподвижно, глядя на Микаме. В правой руке — короткий, изогнутый кинжал. Левая же была целиком металлической — сегментированной, тяжёлой. В ней он держал рукоять длинного меча, но не обнажал его полностью — лишь немного вытянул.

Микаме в ответ чуть приподнял брови, отступил на шаг, держа меч Мари наперевес. Мужчина стоял молча ещё какое-то время, наблюдая за Микаме. Песок метался вокруг, но противник будто не ощущал ни жары, ни ветра. Потом, без всякой спешки, он заговорил. Голос у него был глухой, но каждая фраза была отточена.

— Меня зовут Гильям ибн Абхуаммад, — произнёс он, не меняя позы. — Я — лучший наёмный убийца из Марутита. Я тот, кто может исчезнуть среди криков шторма и появиться за спиной, когда последний вздох уже на губах. Я тот, кого не помнят, но о ком говорят в страхе. Я был тем, кто выследил Карона Дурина Асуру — царя, которого уважали даже враги. Я был рядом, когда он пил из серебряного кубка в летней тени павильона. И тогда я вонзил в его шею тончайшую иглу, пропитанную ядом.

Он сделал шаг вперёд, держа кинжал опущенным, но рука его не дрогнула.

— Он умер тихо. Без воплей, без крови. Просто уснул… А я ушёл, как пришёл. Лёгким ветром. Никто не услышал. Никто не понял. Только потом узнали — смерть пришла к нему от Посланника.

Он выпрямился, положил ладонь на грудь.

— Потому что это я. Посланник. Посланник того, кто больше, чем царства. Того, кто собирает мир по кускам. И каждый кусок я вырезаю сам.

Микаме выдохнул сквозь зубы, посмотрел на него с лёгким, издевательским прищуром.

— Посланник, херальник, да угомонись уже, распизделся... — пробормотал он, поводя мечом в воздухе. — Хотя царь Асуры был добрым мужиком. Мне он однажды даже вино купил — по ошибке, правда. Ну и ладно, всё равно нормально.

Он чуть наклонился вперёд.

— Ещё слово про свою кличку — и я тебе этот твой пафос в глотку запихну вместе с кинжалом, а мечом зад почешу. Можешь даже выбрать, чем тебе горло вскрыть — моей сталью или своими понтами.

Гильям замер на секунду, но потом ответил с ледяной чёткостью:

— Не убивай Посланника... или Посланник убьёт тебя.

Микаме слегка повёл плечами, оттягивая клинок назад и принимая стойку — агрессивную, атакующую, всем телом он выразил намерение идти вперёд. Верхняя стойка Стиля Бога Меча — не для выжидания, не для защиты. Её выбирают тогда, когда нужно убить. Быстро. Чисто. Без компромиссов.

Пальцы легли на рукоять крепко, но не напряжённо. Меч Мари будто знал, что его ждёт. В этот момент солнце отражалось от полированной стали, а дыхание в груди Микаме стало ровным. Всё исчезло — жара, песок, кости, дерево, даже сам Посланник. Осталась только цель. Он сделал шаг.

И исчез.

Словно луч света — слишком быстро, чтобы глаз мог уловить. Не перемещение, не прыжок. Прорыв сквозь само пространство. Миг — и он уже позади. Его клинок описал почти невидимую дугу, и лишь по земле, где пронёсся Микаме, разошлись резкие трещины. Пыль, поднятая с силой, заволокла пространство между ними.

Микаме слегка обернулся через плечо, в этот момент уже пряча клинок.

— Тьфу, выскочка, — пробормотал он с хмурым лицом.

Но прежде чем меч вернулся в ножны, перед глазами мелькнул размытый силуэт — резкий, быстрый, с металлом, свистящим в воздухе. Микаме в последний миг отшатнулся, но почувствовал, как что-то острое пронеслось у самого виска. Волосы — срезаны, пара прядей плавно опустилась на песок.

Он отскочил, с перекатом, резко выдохнув:

— Ты чё, ебанутый?

Он видел, он чувствовал, как его меч рассёк шею Посланника — чисто, безупречно. Он знал силу Меча Света, знал, что против этой техники не встают. Стиль Бога Меча не прощает. Но Гильям стоял, не просто живой, а атакующий.

Молча, без эмоций, с тем же взглядом, он стоял на ногах после удара, держа свои два клинка наготове. Его шея была цела. А Микаме впервые за долгое время почувствовал, как мурашки пробежали по спине.

Микаме не стал молчать — он шагнул в сторону, рывком выхватив Меч Мари из-за спины, клинок блеснул на Солнце.

— Что ты такое? — произнёс он вслух, нахмурившись. — Я ведь отрубил тебе башку!

Мужчина напротив слегка склонил голову, словно удивлён, что Микаме вообще задаёт такой вопрос.

— Дитя Марутита. Посланник, — спокойно отозвался он, а в следующую секунду с места рванул в атаку, как хищник, что всё это время ждал момента.

Они встретились на половине расстояния. Клинки лязгнули, металл на металл, плечо на плечо, песок брызнул из-под ног. Клинч был скоротечным, мощным — один удар, ещё один, парирование, подшаг — и Микаме резким рывком отбросил противника в сторону.

Микаме отскочил, развернулся и вскинул руку сбоку от себя, выкрикивая:

— Техника Земли: Каменная пуля!

Но вложил в это не просто стандартный заряд — всю досаду, силу, злость, смятение. Мана хлынула. Вместо одной — три. Три тяжёлых, сжатых конуса из камня помчались с глухим хрустом, будто выброшенные из невидимой катапульты. Они пронеслись по воздуху в направлении Гильяма.

Посланник не сдвинулся с места. Его левая, металлическая рука вдруг дёрнулась — и начала расклеиваться, разделяясь. Она вывернулась наружу, преобразуясь, перекраиваясь в нечто иное.

Щит. Массивный, стальной. Из тёмной искусственной плоти, вкраплений металла и пластин. Живой и мёртвый одновременно. Словно сам ужас обрел форму.

Снаряды ударили в него с силой — но Гильям лишь отклонил их, легко и с холодным вниманием, будто отмахнулся от пыли. Один полетел в сторону, другой — вдаль, третий взорвался в песке. Ни один не задел.

Посланник выпрямился. Щит на руке растворился, втянувшись обратно, снова собираясь в прежнюю форму руки, как будто так и было.

Пока Посланник отмахивался от каменных снарядов, Микаме уже понёсся вперёд, врываясь в пыльную волну, что поднялась от их столкновения. Его ноги почти не касались земли — лишь рывок, след, и вот он уже был рядом с Гильямом.

Меч Мари взвился, рассек воздух, и Микаме с хриплым выдохом прорезал:

— Странствующий стиль, шестая душа: Слоистый задор!

Один удар — и шесть вспышек. Шесть слоев атаки, нанесённых с разных углов, в одно и то же мгновение. Оружие пронеслось над плечом, через бок, под рёбра, по ногам и животу Посланника. Словно волна клинков — каждый точный, каждый смертельный.

Но Гильям не шелохнулся. Он даже не дернулся.

Меч пронёсся сквозь него, будто через пыльную иллюзию. Микаме замер. Его глаза расширились — он знал, что попал, чёрт подери: он чувствовал, как лезвие вошло в плоть. Но… не было сопротивления. Не было плоти. Ни крови, ни дрожи тела. Он прошёл насквозь.

— Что за…

Он попытался надавить в клинче, вблизи, вкладывая силу в каждый следующий удар. Меч Мари метался, рассекал воздух, вонзался в живот, плечо, шею противника. Точно. Чисто. Но всё — вхолостую. Гильям смотрел в лицо Микаме с тем же спокойствием, будто на него дул лёгкий ветер.

— Ты стал… медленнее, — наконец сказал он, чуть повернув голову. — Это не ты устаёшь. Это мир тебя выталкивает.

Микаме стиснул зубы, отскочив, сдерживая дрожь пальцев. Он не понимал. Он чувствовал всё правильно, но всё было не так. Посланник поправил воротник своего лёгкого кожаного одеяния и продолжил:

— Лорд Рё… одарил меня. Особенной магией. Каждый раз, когда я получаю удар — моё тело перестаёт существовать в этом мире. Лишь на миг. Лишь в нужный момент. Чтобы остаться там, где ты меня не найдёшь.

Он шагнул вперёд, беззвучно, как призрак среди барханов.

Они вновь сошлись. Металл о металл, шаг за шагом — каждый рывок в клинче был вспышкой скоростей, взрывом навыка, болью в мышцах. Микаме продолжал доминировать. Его стойка не дрогнула, руки точны, шаги выверены. Он бил, бил со всех сторон, с размахом, с весом — так, как его учили. Его удары срывались с Меча Мари один за другим, не давая Посланнику и доли секунды на дыхание.

Но всё было напрасно.

Каждый удар проходил сквозь Гильяма, как будто он был проекцией, тенью, иллюзией. Микаме стиснул зубы, глаза налились гневом и отчаянием. Он не понимал, как сражаться с тем, чьё тело исчезает перед клинком. Он чувствовал, что бьёт по воздуху — и именно это ломало ритм.

Гильям ответил. Лезвие кинжала скользнуло по боку Микаме — неглубоко, но ощутимо. Вторая рана — вскользь по плечу. Потом ещё одна, в бедро. Они были словно от тени, но оставляли настоящую кровь. В отличие от Микаме, Посланник бил не мощно, не с размахом — но точно. Хитро. В моменты замешательства.

Микаме отпрыгнул назад, прихрамывая, прижимая бок, тяжело дыша. Гильям стоял, спокойно проводя пальцем по лезвию.

— Этот мир… — снова прошептал он, вкрадчиво, с той же интонацией, что и раньше, — отторгает тебя, Клинок Севера.

— Заткнись уже, мразь, — выдохнул Микаме, и злость заиграла в его глазах.

Он шагнул. Потом ещё. А потом понёсся вперёд, быстрее, злее, чем раньше. Не как фехтовальщик, не как стратег, не как адепт школ — как зверь. Агрессия в чистом виде, расплавленная в гневе. Он обнажил зубы, и вновь обрушил ярость на Посланника, развязывая клинч, не оставляя ему шанса на пафос или речь.

— Ты говоришь — мир отторгает меня? — заорал он в лицо Гильяму. — Я и есть этот сраный мир!

Микаме ждал. Полусогнут, в напряжении, готовый ко всему. Он знал — тело Посланника ему не по зубам, но меч… металл — всё ещё часть мира. И как только увидел, как тот шагнул ближе, резко ударил ногой прямо по перекрестию.

Меч сдвинулся, и Гильяма дёрнуло назад. Он отлетел, но не потерял равновесия, сразу же встал на ноги. Его сапоги будто приросли к песку. Не шелохнулся. Лицо всё так же скрыто, но осанка говорила — он понял. И в следующий миг, увидев, как Микаме перехватил меч в правую руку, стало ясно — теперь начинается серьёзное.

Меч Мари вспыхнул. Лазурное пламя — густое, тяжёлое, будто горел свет самой глубины неба. Волны жары всколыхнули воздух, а металл клинка пел от силы. Микаме чуть выдохнул.

А Посланник… начал дымиться.

Из щелей в его стальной руке начал просачиваться чёрный, вязкий, как смола, дым. Он шевелился, как живой, будто знал, что его скоро выпустят. Гильям резко убрал кинжал и, перехватив меч в стальную руку, рубанул им воздух.

По воздуху разошлась рваная чёрная линия. Она пульсировала. Воздух в ней заколебался, а следом из тьмы — рванулся дракон.

Он был длинен, как вечерний шепот. Четыре лапы, змеиное тело. Глаза — слепые и всё же знающие. Микаме замер. Он знал этого зверя. Такого же Райдзин вызывал против него. Но тот был резче. Быстрее. Этот же — будто гниёт изнутри. И тем не менее опасен.

— Странствующий стиль, вторая душа: Обжигающее отражение, — коротко бросил Микаме.

И в миг, когда пасть чудовища сомкнулась, оно испарилось. Там, где был, — остался лишь дым. Тот самый, в который он и обернулся. Через секунду Микаме появился в стороне, метрах в трёх, будто вынырнул из пустоты, и коротко усмехнулся:

— Посланник… да ты и техники крадёшь. Это, я гляжу, уже семейное?

Но ответа не последовало.

Гильям резко развернул меч, закинул за спину, и дракон, будто на цепи, вильнул и понёсся вслед за движением. Микаме прыгнул в сторону, перекат — и только после встал. Он уже не удивлялся. Только злился.

Посланник сделал шаг. Разрубил воздух повторно. Тот же самый чёрный разрез. Дракон исчез. Просто ушёл в этот надрез, как в родную тьму. Через миг — и сам разрез затянуло. Пространство вновь стало цельным.

Микаме стоял, сжимая меч, Синее Пламя ревело от нетерпения.

— Значит, теперь ты ещё и номер с верёвочкой показываешь… Чёрт, я тебя точно прибью!

Гильям опустился на одно колено. Его дыхание стало тяжёлым, вырываясь сквозь маску как глухой скрежет. Стальная рука… обуглена, потрескавшаяся, местами расплавленная — пульсирующий дым сочился из каждой трещины, искусственная плоть внутри не выдержала напора магии. Он посмотрел на неё с холодной усталостью, не в первый раз.

Резким движением выхватил кинжал, прижал его лезвие к основанию руки — прямо под плечо. Задержал дыхание… и с хрустом, с едва слышным рыком, вогнал в металл. Один тяжёлый рывок — и рука отвалилась, с глухим звуком ударившись о землю.

Капли чернильной жидкости стекали с обломка. А Гильям уже касался плеча пальцами другой руки, произнося:

— Техника Земли: Стальная конечность.

Из плеча вырвался звук, будто давили на металл изнутри. Вспучилась плоть. За несколько мгновений оттуда начала расти новая рука — тяжёлая, металлическая, покрытая резными контурами, как будто выкована изнутри самим телом. Каждый палец, каждый сустав срезал воздух, пока обретал форму.

Микаме, всё это время не сводивший с него глаз, тихо хмыкнул:

— Заклинание ранга Король… И без сокращённого песнопения. Слушай, да ты и правда не просто посланник.

Гильям встал, теперь уже с новой рукой, и вновь схватился за меч. Без слов. Без угроз. Только движение — они снова сблизились.

И началось. Их мечи били друг о друга с такой скоростью, что даже пыль вокруг не оседала. Гильям бил безумно точно — каждый выпад был ударом профессионала, привыкшего убивать с первого движения. Но что-то пошло не так.

Он начал замечать — Микаме отбивал удары легче. Ловчее. Его движения стали мягче, текучими, почти как вода, а сам он будто стал легче… как будто ветер подталкивает его изнутри. Гильям нахмурился, но продолжил. И в этот момент... Взмах. Горизонтальный.

Меч Мари, пылающий Синим Пламенем, вошёл в бок Посланника. Вошёл — и оставил после себя рану. Настоящую. Горящую. Плоть зашипела, металл скрутился, а Гильям резко отпрыгнул назад, взгляд из-под маски метнулся вниз.

Он видел это.

— Это невозможно, — тихо сказал он.

Микаме стоял с клинком наперевес. Пламя не гасло.

— Хех. Видать, твоё тело уже устало прятаться. Или же ты просто не такой уж и страшный!

Посланник молчал. Только кровь, густая, тёмная, капала на горячий песок.

Гильям выпрямился. Его дыхание всё ещё хрипло рвалось наружу, но в глазах — ни капли страха. Он поднял обе руки — в одной всё ещё был кинжал, в стальную взял меч. И тогда, сдвинув их навершиями друг к другу, он прошептал нечто глухое, едва слышное.

Контакт.

Оружие затряслось, будто в нём проснулась жизнь. Металл заструился, словно жидкость, рукояти и лезвия начали втягиваться друг в друга, сливаясь в нечто новое. Микаме сделал шаг назад, прищурившись. Сочетание кинжала и меча трансформировалось — их клинки разошлись в стороны от единой длинной рукояти, и теперь в руках Посланника пылала глефа с двумя клинками, вытянутыми в противоположные стороны.

Гильям медленно прокрутил это чудовище в руке. Звук, с которым оружие рассекало воздух, был необычным — будто вибрация, будто оно пело. Он сделал плавное движение — клинки описали дугу, воздух вокруг дрогнул.

Затем он легко закинул глефу за спину, заведя вторую руку за плечо — готовая к перехвату. И шагнул вперёд.

— Хм… — пробормотал Микаме, не сводя глаз с трансформированного оружия. — Магические артефакты. И, судя по всему, недешёвые побрякушки. Ты их сам нашёл или снял с какого-то несчастного авантюриста?

Но Посланник уже не отвечал. Он понёсся вперёд легко, почти беззвучно и, как только приблизился, начал размахивать глефой. Вихрь.

Каждое движение — отточено. Быстро, красиво, элегантно… и, что самое важное, смертоносно. Один клинок уходит вверх, другой в бок, затем вращение, выпад, разворот через плечо — словно танец, но каждый шаг в нём был убийственным.

Микаме увернулся от первого удара, едва сумел парировать второй, а третий прошёл в паре миллиметров от груди. Он отпрыгнул, глаза расширились от неожиданности:

— Ты, мать твою… Ты реально можешь противостоять Императору Меча? — он даже на миг рассмеялся, откинув прядь чёрных волос с лица. — Ты это серьёзно?

Ответа не последовало — только очередная атака. Но теперь уже Микаме перешёл в наступление. Он рванул вперёд, изловчился в клинче — и дважды нанёс удары. Первый — снизу вверх, второй — со стороны. И оба попали. По-настоящему. По плотной кожаной броне, по плоти под ним. Меч Мари оставил синие следы — горячие, неостывающие ожоги.

Клинч продолжился. Металл звенел, гремел, скользил по стали. Глефа Посланника вращалась, как смертоносное колесо, а Микаме, используя всё своё мастерство, упрямо пылающим Мечом Мари отбивал удар за ударом. Усталость постепенно начинала ощущаться, дыхание становилось хриплым, но противники не останавливались — как звери, вцепившиеся друг другу в глотки.

И тут Посланник изменил ритм. Резко. Мгновенно.

Он усилил темп, двигаясь с такой силой и скоростью, что Микаме не успел полностью парировать один из выпадов. Глефа ударила по его мечу с такой силой, что металл задрожал в пальцах. Следующий удар был уже не по клинку — древко врезалось Микаме в грудь, и его отшвырнуло. Он прокатился по песку, но вскочил на ноги. Почти.

В этот момент Посланник сдёрнул повязку с лица.

Искажённый, неровный голос, будто издавала не гортань человека, а гудящее нутро колокольни, пронёсся по пустыне:

— Упади!

Слово, насыщенное маной, несло приказ.

И приказ сработал.

Словно на него навалился весь вес неба, Микаме рухнул. Колени предали. Его тело, будто придавленное титанической рукой, врезалось в песок. Ладони с хрустом ударились о землю, плечи дрожали. Меч Мари выпал — впервые за весь бой.

— Твою… мать… — прохрипел он, пытаясь подняться.

С каждым вдохом будто гвозди в грудь. Он дёрнул левую руку. Не вышло. Правая — чуть дрогнула. Глаза его задрожали — и изменили цвет. Тонкие трещины побежали по его коже. Земля под ним вспухла волнами. Воздух вибрировал, шёл трещинами.

И тут тело изменилось.

Из его лопаток рванулись крылья — два плотных, как пальто, отростка, из плоти и чешуи. За спиной, посередине, вырвался наружу тяжёлый хвост — с зазубренным массивным наконечником, сверкающим, как серая сталь. Он двигался сам, как живая змея, опираясь о песок.

На голове Микаме проступили рога — не обычные, а изогнутые, как корона, с трубчатыми отверстиями, откуда выходили лазурные всполохи. Его кожа покрылась серо-чёрными наростами, как будто костяными щитками. На руках и ногах — чешуйчатая броня, настоящая, плотная. Вдоль глаз прорезались тонкие пластинки, как у ящера, а его радужки сверкнули чистым, густым золотом.

Посланник отступил. Впервые за всё время — он попятился. Его руки чуть дрожали, а дыхание сбилось.

— Ты… — выдавил он, но не закончил.

Микаме поднялся. Медленно, будто разрывая цепи. И посмотрел на противника с новым выражением. Без слов.

Гильям взирал на него с открытым ужасом и непониманием. Его пальцы крепко сжимали глефу, но даже она казалась ничтожной перед тем, что стояло напротив. Перед ним был не человек, не боец, не просто воин. Перед ним стоял нечто иное. Глубинное. Искажённое. Первобытное.

Он хотел что-то сказать. Даже открыл рот, вытянул руку, словно умоляя пустыню остановить происходящее.

— Мастер был прав… Ты хоть знаешь, кто ты?..

Он не успел закончить. Мир перед ним разорвался на фрагменты — как стекло под кувалдой.

Микаме исчез. И появился сразу перед Гильямом, пролетев расстояние за миг. Один взмах. Один импульс. Тело Посланника содрогнулось.

Рука с глефой отлетела в одну сторону. Плечо и половина грудной клетки — в другую. Голова повисла на тонкой полоске плоти, и то лишь на миг — а потом покатилась по песку, оставляя за собой тёмный след.

Остальное — просто исчезло в кровавом взрыве. Разлетелось по пустыне. Будто сам воздух отторгнул его существование.

Микаме стоял, золотые глаза горели, пар поднимался с плеч и хвоста. Но уже через пару секунд его дыхание стало тяжёлым. Он моргнул, сделал шаг и пошатнулся. Его рука дёрнулась, пальцы разжались. Он упал на одно колено, потом на другое. В глазах поплыло.

Последнее, что он успел услышать, — это шорох песка под собой и слабый вой ветра. А затем — тьма. Полная. Холодная. Молчаливая.