(Персоны: Лотрек из Карима, Скиталец Крейтон, Безмолвный Вождь Юрт).

Два воина, изучая завораживающие эскизы богом забытого подземелья, медленным шагом выбирались отсюда. Проблема была в другом — А кудам им идти? Карты нет, полагаться на шестое чувство сродни безрассудству умалишенного или самоубийцы. Первый больше походил на обычного рыцаря-стражника из какого-нибудь старого замка с многовековой историей. Кольчужная броня, ткань на груди с изображением сложного неопределенного символа, алебарда и шлем, оставляющая видными безумные глаза, у него длинные волосы до середины спины. Со вторым иначе — одетый в темные доспехи, закаленной магией, вооруженный с виду массивным мечом, с широким лезвием, верхняя часть которого изогнута два раза, меч не имеет ярко выраженной гарды, скорее рикассо, украшенное драгоценностями, ниже, часть со сквозной выемкой напоминает сияющую звезду, рукоять украшена изогнутыми линиями, узор схож с цветами, вихрем или же бездной космоса, навершие также выполнено в форме звезды, имеет выемку посередине. Сама по себе броня тонкая, но она имеет тяжелые бармы, переделанные на боевой лад, с шипами на плечевых и локтевых накладках. Во лбу шлема брони находится драгоценный камень, и несколько выступов, защищающие рот и щеки; головный убор имеет декоративные рога.

Крейтон — Костёр! — Указал на источник света, расслабив плечо, приподнял предплечье, а пальцы на кистях собраны, за исключением показывающего вперед указательного, большой в горизонтальном положении встал в подобную позицию из-за закономерного движения основной руки.

Юрт — Напоминает катакомбы под кладбищем скелетов, находящийся к одному из выходов от Храма Огня. Смертельных ловушек поменьше и уродливых вурдалаков не встретили пока. Поскорее бы найти выход и, как говорится, разойтись по своей дороге. Я не выдержу атмосферы нагнетания.

Компаньон протянул руку над двуручным горящим мечом, запечатанный острием в кострище. Секундой позже образование, наполненной костями и пеплом, излучает маленькую вспышку, заставляя частички огня слабым вихрем провести оборот вокруг обведенных камешков, параллельно насыщая холодное оружие языками жгучего пламени. Неестественный огонь в очень медленном маневре проносился над мечом, наподобие стекающего с веретено меда. При этом костер успел согревать заплутавших товарищей.

Крейтон присел с прямой спиной, чуть отодвинул назад ягодицы для более устойчивого положения, левую ногу вытянул вперед, правую ногу немного оттянул назад и развернул стопу вверх, приложил эту ногу на бедро. В завершение подтянул левую ногу и укладывает ее на правое бедро. Юрт же согнул правое колено, отводя его в сторону и подтянул к себе стопу подошвой вверх, поместил правую пятку в основание правого бедра, левую ногу вытянул, стопа в вертикальном положении, подтянул корпус, развернул грудь и талию в сторону вытянутой ноги, продолжая отводить согнутое колено назад.

Крейтон — Рассказывай, немногословный друг. Пока мы восстанавливаем силы, у нас есть время поболтать.

Юрт — И о чем говорить? Нет желания клевать носом сырую землю. Уж лучше сам предложил — сам разглагольствуй. Я слушаю тебя.

Крейтон — Гм… Гм-м... Гм-м-м... Обида — это ощущение не столько горькое, сколько сладкое. Зачастую быть обиженным легко и приятно. Не нужно напрягаться, спорить, доказывать или отстаивать свою точку зрения, достаточно в один волшебный момент смертельно обидеться и ощутить, что по этой причине весь мир тебе должен, а ты не должен никому. Некоторые утверждают, что повышенная обидчивость присуща, как правило, людям с глубоким комплексом неполноценности. Когда человек не уверен в себе, не знает толком ни своих достоинств, ни своих недостатков, не готов воспринимать окружающий мир как нормальную конкурентную среду — он при первой же возможности впадает в обиду. Естественно, чтобы представить себя жертвой и вызвать у окружающих острое чувство вины по отношению к себе, бедному. Профессионально обиженному не нужны извинения, они только распаляют его сокровенное чувство. Ему нужно постоянное ощущение, что сам мир перед ним виноват, и виноват во всем. Человека же с высокой самооценкой обидеть достаточно трудно. Практически невозможно. Такой человек к неоднозначным сигналам из внешнего мира подходит не столько эмоционально, сколько аналитически. Он всегда готов признать правоту оппонента, если это действительно того заслуживает. Потому что само по себе признание собственной неправоты не травмирует его психику и он скорее сам готов извиниться, чем назойливо требовать извинений от других.

Юрт — А… в философию уходишь. Тогда… Я атеист и твердо убежден: в жизнь вселенной никогда не вмешивались посторонние силы, способные изменять или нарушать законы ее существования и развития, не подвергаясь ответному влиянию, пробелы в наших знаниях, позволяющие приписывать какую-то роль сверхъестественному, рано или поздно исчезнут. Все существующие религии я считаю святотатством. Кражей святынь. За исключением разве что буддизма, в классической версии вовсе не прибегающего к понятию сверхъестественного (многие видят в нем крайнее выражение материализма). Эти религии объявляют нормы общежития, выработанные многотысячелетним опытом человечества, порождением некоего внечеловеческого разума. То есть подменяют разумное поведение слепым подчинением, нормы, требующие подчинения, чаще всего разумны, опыт, отшлифованный жестким (и порою жестоким) естественным отбором, в целом достаточно надежен: правила техники безопасности написаны кровью их нарушителей, сложность этих правил зачастую превосходит возможности их постижения, между тем стабильность жизнеустройства — одно из необходимых условий реализации планов отдельно взятого человека, рациональных аргументов в пользу необходимости этой стабильности зачастую нет: как показали еще древнегреческие софисты, каждый отдельный элемент структуры общества может быть логически оспорен. Так что во избежание всеобщего отрицания и его последствий, знакомых нигилизму и выросшим из него революционным учениям, приходится укреплять основы, опираясь на некий высший авторитет. Это и есть юридическая, этическая и бытовая стороны религии. Впрочем, мои сомнения можно было бы игнорировать, если бы вера была хоть в чем-то необходима. Ради – как выражаются лекари – операций по жизненным показаниям можно и пренебречь общепринятыми правилами. Проблема только в том, есть ли у человечества не просто потребность в вере, а жизненная необходимость ее поддержания. Потребностями — даже самыми насущными — можно и пренебречь. Так, потребность в наркотиках несомненно присутствует у многих граждан, но общество обычно ее не поощряет. Более того, даже если потребность невозможно отменить вовсе, чаще всего находят разные способы ее удовлетворения, и среди них можно выбрать наименее вредные как для человека, так и для общества в целом. А ты веришь в Бога? Если да, то почему? Может быть, для кого-то ответ будет очевиден: для поиска смысла жизни, поиск истины, вечных ценностей, но я бы не стал торопиться с ответом, поэтому для начала я бы задал другой вопрос: А кто такой Бог в сознании среднестатистического человека? Давай начнем издалека, как обычно, из детства. Ребенок целиком и полностью зависит от своего родителя, в родителе все его обеспечение, защита, знание, сила, любовь. По своей «высоте и недосягаемости» родитель воспринимается ребенком как Бог. Родитель, как правило, учит свое дитя в категоричной форме: надо, нельзя, должен, это хорошо, это плохо. В ребенке личность еще не сформирована. Нет того внутреннего психического стержня, благодаря которому бы он воспринимал — оценивал — делал вывод — поступал на основе вывода. Для ребенка этим управляющим и регулирующим механизмом является родитель. В процессе воспитания ребенок как бы «проглатывает» модель своего родителя, без «разжевывания, переваривания и усвоения». Этот психологический механизм называется «интроецирование«. А набор интродуцированных («проглоченных» без осмысления) правил, установок, долженствований — интроекты. Ребенок еще не способен анализировать информацию, он «пустой», ему не с чем сравнивать. Поэтому, если родители такие, то и весь мир такой. Он не способен анализировать, что «вкусно и полезно», а что «отрава». Вот и глотает все без разбора, надо ведь как-то адаптироваться к незнакомому, и даже угрожающему миру. Если загробная жизнь есть и ты, мой товарищ, тоже атеист, то обещаю составить тебе компанию в аду. Здешние котлы очень вместительны, поместимся без труда.

Крейтон — Могу ли я доверить тебе свою тайну? Конечно, ты успел стать мне другом. Надеюсь наши чувства взаимны. Попытаюсь как-то объяснить суть любви через призму субъективности, заодно дополню личными мыслями насчет того, кому «повезло» стать объектом моего внимания. Учитывая проблемы, связанные с подходом к любви с точки зрения оценивания, возможно, следует обратиться к эмоциям, поскольку именно эмоции представляют собой отклик на объекты, и этот отклик содержит в себе и оценивание, и мотивацию, и своего рода феноменологию, то есть все главные черты этого подхода к любви. Принимая во внимание мою точку зрения, что романтический идеал прежде всего характеризуется желанием достичь глубокой консолидации потребностей и интересов через формирование мы, я не думаю, что немного той корысти, о которой идет речь, должно представлять беспокойство для обеих сторон. При должном рассмотрении любви философский анализ должен быть осторожен, чтобы отделить ее от других положительных установок, которые принимаются по отношению к людям, таким как симпатия. Интуитивно любовь отличается от таких установок, как симпатия, с точки зрения ее «глубины», и проблема заключается в том, чтобы прояснить, какого рода эта «глубина», которую интуитивно находим в любви. Отчасти это можно найти в некоторых аналитических работах, в которых представлены утонченные концепции симпатии. Все же это кажется неточным: конечно, может быть промежуточное отношение к человеку, находящееся между желанием этого человека как объекта и любовью к нему как к личности. Я могу заботиться о личности ради нее самой, а не просто инструментально, но все же такая забота не означает любви к ней (в смысле: не является достаточной для этого), поскольку, очевидно, я могу точно так же заботиться о своей собаке, и этот вид заботы не является достаточно личностным для любви. Чаще всего отличать любовь от симпатии с помощью интуитивного представления, что любовь «глубже», — значит объяснять ее на основе понятия отождествления: любить кого-то — значит каким-то образом отождествлять себя с ней, в то время как отождествление не связано с симпатией, выбор между одной потенциальной любовью и другой может ощущаться и быть подобным выбору образа жизни, подобным решению посвятить свою жизнь именно этим ценностям, а не иным, очевидно, что симпатия не обладает такого рода «глубиной». Включает ли любовь такого рода отождествление, и если да, то как именно понимать такое отождествление, — это яблоко раздора среди представителей различных видов анализа любви. Другой распространенный способ отличить любовь от прочих личностных установок опирается на особый род оценки, который сам по себе может объяснить «глубину» любви. Опять же, включает ли любовь в сущностном смысле особый род оценки, и если да, то как определить эту оценку, —  все это вызывает горячие споры. К вопросам оценки тесно примыкают вопросы оправдания: можем ли оправдать любящего или продолжающего любить конкретного человека, и если да, то как? Те, кто полагает, что оправдание любви возможно, обычно трактуют такое оправдание через оценивание, и ответы здесь влияют на различные попытки понять тот род постоянства или приверженности, который, как кажется, включает в себя любовь, равно как и тот смысл, в котором любовь направлена на конкретных людей. В дальнейшем теории любви осторожно и с некоторым сомнением подразделяются на четыре типа: любовь как единство, любовь как неусыпная забота, любовь как оценивание и любовь как эмоции, однако должно быть очевидно, что отдельные теории, классифицируемые под одним типом, иногда могут также включать — безо всякого противоречия — идеи, центральные для других типов. Типы, приведенные здесь, частично перекрывают друг друга, а в некоторых случаях попытки классифицировать различные теории могут сводиться к чрезмерному стремлению все разложить по полочкам. Часть этой классификационной проблемы связана с тем, что многие подходы к любви являются квазиредукционистскими, трактовавшими любовь через такие понятия, как влечение, оценивание, привязанность, которые сами никогда не анализируются. Даже когда эти подходы избегают явно редукционистского языка, очень часто делается некоторая попытка показать, как один такой «аспект» любви концептуально связан с другими. И в результате нет ясного и очевидного способа классифицировать конкретные теории, не говоря уже о том, чтобы определить, какими должны быть соответствующие классы. В любви присутствует намерение сформировать  и отождествить его как расширенное Я, отождествить в значительной степени чье-то благополучие с его благополучием. Готовность «совершить обмен», разрушить это самое «мы», с которым себя по большей части отождествляете, обернется тогда готовностью разрушить ваше Я в форме собственного расширенного Я. И все же остаются некоторые вопросы. Если любовь следует понимать как комплекс эмоций, то нам нужно гораздо более эксплицитное рассмотрение обсуждаемого здесь подхода: что связывает все эти эмоциональные отклики в единое целое, а именно — в любовь? Любовь потому включает формирование «мы», что мы должны понимать, что другие личности, а не свойства, являются объектами любви, потому что сама моя идентичность как личности сущностно зависит от того, что в «мы» невозможно заменить без потерь один объект моей любви на другой. Следовательно, моя возлюбленная  в этом смысле незаменима, однако это всего лишь частичный ответ на сомнение относительно взаимозаменимости, поскольку озабоченность по поводу взаимозаменяемости возникает не только в тех случаях, когда мы считаем, что любовь оправдана инструментально, но также и тогда, когда мы считаем, что любовь оправдана внутренней ценностью качеств моей возлюбленной. Конечно, нужно больше говорить о том, что именно делает конкретного человека объектом любви, имплицитно присутствует понимание того, каким образом объект моей любви частично детерминирован историей наших: это она, а не только ее качества, которые могут быть обнаружены у многих различных людей), — тот, с кем я хочу быть. Это она, а не только её качества, о ком я беспокоюсь, когда она страдает, и кого я хочу утешить. Это касается первого сомнения, но не затрагивает второе сомнение по поводу взаимозаменяемости, поскольку все еще остается вопрос, является ли она объектом моей любви как носитель определенных качеств и, стало быть, есть ли у меня причина «обменяться». Предположительно, ответ требует возвращения к историчности любви: все зависит от исторических деталей взаимоотношений, некоторые любят развивать интимные отношения таким образом, что позволяют друг другу нежное поддразнивание, в то время как другие могут это не любить, исторические детали наряду с пониманием любовниками их взаимоотношений, по-видимому, определяют, какие эмоциональные отклики принадлежат образцам, конституирующим любовь, а какие —  нет. Однако такой ответ пока недостаточен: не все исторические взаимоотношения, включающие эмоциональную взаимозависимость, являются любовными отношениями, нужен отчетливый способ, который позволил бы отличить любовные взаимоотношения от других относительных оценочных установок: что именно является повествовательной историей, характерной для любви? С другой стороны, те, кто трактуют оценку, имплицитно содержащуюся в любви, как оценивание, как правило, отвечают на вопрос об оправдании, апеллируя к ценным качествам возлюбленной. Это признание мысли, что любовь может быть оправдана, ведет к двум дальнейшим, связанным с этим сомнениям по поводу объекта любви, иными словами, причины любви — соответственность: они представляют собой часть общих причин, действующих на нас, и наша способность к действию проявляется в том, что мы решаем, взвесив все, что делать или даже будем ли мы действовать вопреки этим причинам, если истолковать понятие причины любви как то, что заставляет нас любить, тогда это приведет к неверному пониманию того места, которое эти причины занимают в рамках наших действий. Независимо от того, насколько прекрасным и привлекательным может быть человек, в любом случае просто неверно считать, что свободный от романтики человек должен любить этого индивида под угрозойиррациональности. Как нет никакой иррациональности в том, что вы прекращаете любить человека, которого когда-то очень любили, хотя этот человек и не изменился. Наверное, когда о ком-то заботишься, готов на все, чтобы он был счастлив… И я хочу о ней заботиться, я не стану вступать с ней в отношения, потому что не хочу подвергать ее опасности, не хочу, чтобы она страдала. То, что я отвергаю того, кого люблю не — великое самопожертвование, я просто хочу быть «несчастным», но то, что я несчастен, не делает меня лучше других, это просто делает меня несчастным, зато она будет в безопасности, живой и здоровой.

Юрт — Тьма любви и бесконечных переживаний… Так-то оно так, но эмоции тоже имеют место быть. Я лично считаю, что эмоция – это своего рода «оценочно-мотивационный отклик на объект». Но что это значит? Обычно считается, что эмоции имеют несколько объектов, цель эмоции — это то, на что эмоция направлена: если я боюсь тебя или сержусь на тебя, тогда ты  являешься такой целью. Откликаясь на тебя страхом или раздражением, я неявно оцениваю тебя определенным образом, и эта оценка, называемая формальным объектом, представляет собой вид оценивания цели, которая отличается определенным типом эмоций. Так, опасаясь тебя, я неявно оцениваю тебя как нечто опасное, в то время как сердясь на тебя, я неявным образом оцениваю тебя как нечто, что в некотором смысле порождает обиду, однако эмоции — это не просто оценка их целей, они отчасти мотивируют нас вести себя определенным образом, как рационально (мотивируя действия, направленные на избегание опасности), так и нерационально (через определенные характерные выражения, такие как в гневе хлопнуть дверью). Более того, эмоции, как правило, понимаются как включающие в себя феноменологическую компоненту, хотя как именно следует понимать характерное «чувство» эмоции и его отношение к оценке и мотивации — предмет жарких споров. Наконец, эмоции обычно трактуются как страсти: отклики, которые мы чувствуем, навязываются нам, как если бы они приходили извне, а не были бы частью нашей собственной активности.

Крейтон — Давай лучше оставим эти приземленные темы и посвятим разговор чему-то большему? Например, звезды… То, что человек может видеть в небе даже и близко не похоже на то, что на самом деле там происходит. То, что открывается нашему взору — это очень уменьшенное прошлое нашей вселенной. Поэтому, когда речь заходит о звёздах, у человека обычно либо возникает образ ярких точек в небе, либо нечто очень напоминающее наше Солнце, парящее в глубинах пространства. На самом деле, большинство звёзд и есть эти «скучные» газовые, ярко светящиеся шары. Но есть в просторах космоса и нечто невероятное! Хоть и выглядит это для нас такой же маленькой и тусклой точечкой на небосводе. К примеру, Коричневый Карлик. Это полная противоположность значению самого слова — «звезда» — блеск, сияние. Наш Юпитер весьма похож на эту звезду, и даже, по сути, мало чем от нее отличается, но различия, все же, есть. Хоть радиус этих звёзд и сравним с радиусом планет-гигантов, они, в основном, в десятки раз более массивны, а также излучают в инфракрасном и рентгеновском диапазоне. Пролетая рядом с такой звездой, увидим её похожей на своеобразный светильник-ночник. Никакой короны, яркого свечения, прищуривания глаз и тому подобного. Представь, что мы смотрим на Солнце сквозь стеклянную маску. Красновато светящаяся планета из раскаленной лавы — вот как выглядела бы эта звезда для нашего глаза. И это в лучшем случае. Ультра-холодные коричневые карлики совсем не светят! Находясь неподалеку, мы скорее всего увидели бы просто темный шар, перекрывающий звёздное небо. А, если бы расстояние от нас до звезды было таким же, как от Земли до Солнца, мы вообще, скорее всего, не знали бы, что пролетаем мимо звезды! Любую планету обычно, освещает находящаяся в центре её орбиты звезда, но ультра-холодные коричневые карлики — ей и являются, поэтому освещать их некому. Интересно также, что вокруг коричневых карликов так же возможны планетные системы! Астрономы обнаружили, что часто эти, и так неяркие звезды, окружены диском из пыли, похожим на тот, из которого образовалась наша Солнечная система. В такой системе ультра-холодный коричневый карлик выглядел бы весьма похожим на какую-нибудь планету-газового гиганта, вращающуюся по низкой орбите вокруг «нормальной» звезды. Оказывается, система звезд — не такое уж редкое явление. И это еще один удивительный факт. Некоторые из звёзд, которые мы видим, на самом деле — громадные звездные скопления, кажущиеся нам одной яркой звёздочкой из-за огромного расстояния до них. А некоторые — не такие громадные — так называемые, кратные звёзды. Возьмем любые две звезды на небе, которые кажутся нам близкими друг к другу. На самом деле, почти все они удалены друг от друга «вглубь» космоса. Почти все. Есть и исключения. Например, на небе, хорошо различимы для нашего глаза Плеяды. Это звёздное скопление, в котором звезды на самом деле «близки» друг к дружке. Я сказал «близки» — потому что расстояние между ними исчисляется световыми годами. Радиус скопления — около двенадцати световых лет. Для сравнения, если бы наша Солнечная Система находилась примерно в центре Плеяд, то самая дальняя звезда скопления была бы в полтора раза дальше ближайшей к нам Альфы Центавра. При хорошей погоде и вдали от городов можно различить 10-14 самых ярких представителей этого скопления, но на самом деле их там около тысячи! Небо на планете внутри Плеяд выглядело бы просто волшебно! В составе скопления в основном яркие голубые гиганты. Они украсили бы небосвод красивыми голубовато-белыми огоньками, но, к сожалению, не дали бы зародиться жизни, похожей на нашу из-за губительного излучения, буквально пронизывающего всю область этой звёздной системы. В скоплениях звезды обычно не имеют четкого центра масс. Но есть системы, вроде упомянутой выше Глизе, состоящие из кратного количества звёзд, находящихся друг к другу очень близко даже по меркам нашей Солнечной Системы, и вращающиеся вокруг общего центра масс. Они так и называются кратными системами звёзд, или просто кратными звездами. Хороший пример — система Мицар — Алькор в созвездии Большой Медведицы. Ты сможешь заметить, что вторая звезда ковша (Мицар) в созвездии на самом деле состоит из двух звездочек, другая — поменьше — это Алькор. Она на самом деле находится физически близко к соседке, как нам и кажется — на расстоянии в четверть светового года. Но, еще более интересно то, что видим мы две звезды, а их в этой системе шесть! И такие кратные звёзды, как оказалось, не редкость. Очень многие из звёзд, которые мы видим на небе и считаем одиночными, в действительности двойные, тройные, четверные, пятерные и более! Почему мы этого не замечаем? Потому что, как правило, либо «вторичные» звёзды слишком тусклы на фоне «первичных», которые в разы ярче, либо расстояние между ними настолько мало, что нашему глазу попросту не хватает разрешения, чтобы на большом расстоянии разделить соседок на отдельные объекты. Основная звезда — весьма обычна и ничем не примечательна. По размерам она всего лишь немного больше нашего Солнца. Только светит в двадцать два раза ярче и в более бело-голубоватом свете, в отличие от нашего светила. Её компаньон — Сириус B — это белый карлик. Его радиус примерно равен радиусу нашей Земли, а масса примерно равна массе нашего Солнца! Белый карлик — это маленькая тусклая звезда, в прошлом — ядро красного гиганта. Образование таких звёзд, не вдаваясь в сложные подробности, можно объяснить победой гравитации. Прекращение внутренних термоядерных реакций в красном гиганте приводит к сбросу его оболочки и невероятно сильному сжатию ядра. Вещество звезды так плотно заключается в малый объем, что один кубический сантиметр её вещества весил бы на Земле десять тонн! Не смотря на, казалось бы, скучный вид (пролетая рядом, мы увидели бы белый, ярко светящийся шарик, размером с планетку), красота белых карликов в их окружении. Зачастую мощный взрыв срывает вещество с поверхности красного гиганта и с огромной скоростью разносит его в окружающее пространство. Получившееся облако, которое мы знаем как туманность, радует наш глаз всеми цветами химических элементов, образовавшихся некогда в недрах погибшей звезды. Представь, какую красоту мы могли бы наблюдать, находясь внутри этой туманности — на орбите этой двойной звезды. Глаз нам пришлось бы, все же, вооружить, чтобы увидеть что-то большее, чем обычное небо со звёздами. Так красиво туманность выглядит только издалека. С большого расстояния облако кажется плотным, но в действительности, вещество сильно рассеяно, и вблизи, скорее всего, ничем не отличается от нашего ночного неба. Однако, поставив специальный аппарат на большую выдержку на гипотетической планете рядом с центральной звездой мы увидели бы фантастической красоты небо — разноцветную туманность на весь небосвод со всеми ее перемычками! Ничего подобного наш глаз не видит. Обладая малым размером, белый карлик, из-за огромной массы имеет значительное гравитационное влияние на свое окружение. В процессе этого, вещество перетекает от одного соседа к другому, закручиваясь вокруг массивной (хоть и мизерной по сравнению с жертвой) звезды и постепенно оседает на ее поверхности. Образуется аккреционный диск — очень красивое явление с точки зрения наблюдения. Представь себе кольца Сатурна, которые светятся как Солнце. Только кольца эти гораздо больше, закручены по спирали и один из концов колец уходит прямо в тело звезды, образуя вытянутость в виде гигантской волны на ее поверхности! А в нашем небе мы можем вместо этого наблюдать обычную светящуюся точку. Перейдем к брату белого карлика — нейтронной звезде. Когда красный гигант прощается с жизнью у него есть шанс породить кое-что более плотное, чем белый карлик. Если масса звезды превышает предел Чандрасекара — из ядра гиганта образуется нейтронная звезда. Масса её все так же сравнима с массой Солнца, но размер совсем поражает — радиус нейтронных звёзд всего лишь десять-двадцать километров! Интересно, что из-за гравитационного искажения, если бы мы могли видеть неоднородность поверхности нейтронной звезды, мы видели бы больше половины диска. Поразительно сколько вкладывали в понятие «Звезда» наши предки, и сколько в него добавлено за последние столетия! Остается лишь ждать, когда человечество сможет свободно изучать небесные светила непосредственно к ним приближаясь, чтобы воочию подтвердить теории, открытые на кончике пера.

Юрт — Откуда такие познания?

Крейтон — В Архивах Герцога Логан Большая Шляпа, который впоследствии обезумел и погиб, подарил очень толстую книгу про космос в кожаном переплете. Пока не дочитал труд, всё время сидел там, на втором этаже библиотеки.

Юрт — Не думал посвятить себя астрономии?

Крейтон — Нет. Я просто ждал, пока кто-то одолеет Нагого Сита. Его имя тебе о чем-то говорит?

Юрт — Нет.

Крейтон — Мне тоже.