Она смотрела в потолок, из глаз текли слёзы.

— Не говори, что я тебя не предупреждал, — произнёс он.

— У меня не получится переубедить тебя? — вопрос прозвучал жалобно, почти умоляюще.

Она взглянула на него: голова обрита, но подбородок с лёгкой щетиной. Мужчина выглядел уставшим. За приоткрытой входной дверью виднелась ночная тьма. Он стоял в коридоре, одетый и обутый, а она — в комнате. Влажные следы, оставшиеся от его возвращения с улицы, ещё не успели высохнуть, но вся его поза говорила о том, что он готов уйти.

Он взял долгую паузу, решая, что ответить.

— Я бы сказал, ты пообещаешь, что в дальнейшем всё будет иначе…

— Так и будет.

— Однако ты уже говорила мне это раньше. Я больше не верю твоим словам.

— Дело не только во мне, — сказала она, повышая голос.

— На семьдесят пять процентов в тебе и на двадцать пять во мне.

— Не своди всё к ёбаным цифрам! — сказала она сердито.

— Мы уже говорили об этом, — его голос был спокоен и резко контрастировал с её речью. — Я пытался быть честным. Описал всё, что нужно изменить. Чтобы стать спокойнее и благонадёжнее. Я даже не знаю, где ты бываешь по ночам, причём не из-за работы.

— Это часть работы! — эхо её голоса прокатилось по коридору и вернулось искажённым. — Корпоративная этика! Сколько раз тебе повторять?!

— Я подчеркнул всё, что нужно изменить. Терапевт на моей стороне. Она считает, что это справедливо. Мы приняли правила, терапевт их одобрила, а ты нарушила, — он говорил ещё более устало, чем выглядел. — Сколько раз мне приходилось вскакивать среди ночи, собирать вещи Эвер и везти её в госпиталь из-за того, что тебе нездоровилось? Ты ведь мама.

— Я человек! И пытаюсь найти баланс! — снова громкое эхо запрыгало, отскакивая от стен, перемешиваясь и приумножаясь.

— Ей почти пять. Она пойдёт в садик в сентябре. За последние четыре года и семь месяцев она научилась ходить, говорить, помогать по дому, и в школу пойдёт, уже умея читать, складывать и вычитать. Она со всем этим справилась. Почему ты не можешь найти свой баланс за это же время?

— Отъебись, Ли!

— Пап? — послышался детский голос.

Ли повернулся и отступил. Маленькая девочка — Эверли — прокралась из спальни по коридору и теперь стояла, теребя свою ночнушку.

— Ох, милая… — слова женщины потонули в нагромождении звуков.

— Привет, Эвер! — перебил её позитивный и счастливый голос Ли. Если бы сцена не показывалась от лица женщины, Напрасной Любви, невозможно было бы услышать тихий, надломленный звук, который вырвался из её горла. Другие вряд ли заметили, как влага закрыла ей обзор, всё расплылось перед глазами, в уголках которых появились слёзы.

— Что это ты делаешь вне кровати? — Ли наклонился и подхватил Эвер на руки.

— Вы кричите.

— Нет, я не кричу, гоблин, — он стиснул девочку в объятьях. И в то же время повернул лицо так, чтобы только Напрасная Любовь смогла увидеть его взгляд, полный упрёка и разочарования.

«Нет, я не кричу. Это всё она».

— Куда собираешься? — спросила Эверли.

— Я должен уйти ненадолго.

— Ты не хотел попрощаться?

— А ты хотела? — спросила Напрасная Любовь. Она не кричала, но слова эхом разнеслись по коридору и по всему дому, словно она произнесла их в мегафон.

На сей раз Ли бросил на неё куда более суровый взгляд.

— Это не прощание, — эмоции не повлияли на его мягкий тон. — Я вскоре собираюсь увидеться с тобой. Обещаю.

— Волшебники не врут, папочка.

— Знаю, малышка.

— А мы волшебники. Нам запрещено, это пакт обещания.

— Знаю. Мы с тобой волшебники и держим слово.

Напрасная Любовь покачала головой, её взгляд пробежал вокруг и остановился на собственных руках, которые она сжала изо всех сил. Ногти оставили глубокие полумесяцы следов на ладонях.

— Иди к маме, — Ли поставил Эверли на пол. — Прости, гоблин, но мне пора.

Эверли посмотрела на маму, поколебавшись, она всё-таки отпустила ноги отца и послушно прошла к ней.

Напрасная Любовь опустилась на колени на ковёр, заключая дочь в объятия. Её голова погрузилась в волосы на плече маленькой девочки.

— Я перешлю тебе документы к концу недели, — сказал Ли.

Напрасная Любовь вздрогнула всем телом, когда дверь со стуком закрылась за ним. Звук снова стал прерывистым, раздробившись на хлопки, топот сотен ног и стук каблуков. Частота кадров сменилась, изображение задёргалось, вещи с грохотом попадали вниз.

Из глаз хлынули ручьи, и она, все еще обнимая Эверли, попыталась большим и указательным пальцами вытереть слёзы. Так, чтобы дочь не заметила.

— Почему ты плачешь? Мам?

Она покачала головой.

— Мам? Я что-то не то сделала?

Голос отказал, когда она попыталась ответить. Шумы нарастали… превращались в мешанину голосов.

Её глаза распахнулись, когда люди начали напирать. Окружение вызывало клаустрофобию, даже без всех этих людей. По обе стороны от неё громоздились сложенные столы и паллеты, некоторые обклеенные газетами. На бумаге виднелись слова «событие» и «соглашение». Люди толкались, пихались, и Напрасная Любовь отодвинулась ближе к стене, уткнувшись лицом в волосы дочери.

— Мам, — этот тихий звук почти утонул окружающем шуме.

Напрасная Любовь встретилась глазами со своей дочерью. Уже повзрослевшей, лет двенадцати или около того. Макияж вокруг глаз был густой, яркий и смазанный. Среди рыжих прядей выделялось два локона: обесцвеченный и синий. Они свисали на лицо. Эверли выглядела напуганной.

Люди напирали и всё, что могла сделать Напрасная Любовь, — обнять свою дочь крепче. С одной стороны, пространство между нагромождением вещей казалось безопасным, но там было слишком мало места для двоих. Напрасная Любовь села, прислонившись спиной к стене и прижала к себе Эверли так сильно, как только могла.

Человека протянуло мимо, Напрасная Любовь посмотрела на руку, сжимавшую дочкино запястье: с тыльной стороны ладони трением содрало кожу.

Напрасная Любовь закричала что-то невнятное, но её голос невозможно было расслышать. Она ругалась на людей, чтобы те отошли и дали место. Кто-то попытался втиснуть ногу в щель между ней и сложенными столами, прислонившись к другой стороне стены. Столешницы тряслись, как и границы кадра, издавая постоянный, бесконечный, гулкий звук.

Её дочь что-то сказала, но шум… слишком много шума.

«Я могу чувствовать вибрацию грудной клетки Напрасной Любви, когда она говорит», — подумал Рейн.

Напрасная Любовь что-то кричала в толпу.

Давление напиравшей толпы стало таким, что столешницы уже не могли удержать её. Что-то зацепилось и столешницы начали падать, скользя вниз, прямо на землю, задевая дюжины людских ног. Это было как падение домино: люди валились и увлекали других за собой. Другие искали путь, чтобы избежать давления толпы.

Рябь в толпе напоминала прорывающуюся приливную волну. В один момент, та часть толпы, которую видела Напрасная Любовь, начала падать, другая — толкать.

Её дочь вырвало из рук натиском толпы. Она наблюдала, как замедляется происходящее, приглушается шум, сжимаются пальцы. Лицо Эверли с силой врезалось в не до конца упавшую столешницу.

Единственный удар сопровождался одним отчётливым звуком — глухим эхом и дребезжанием.

Её взгляд сначала упал на красную косую черту, зазор между ноздрями и зубами, где верхняя губа разошлась. Затем к глазам Эверли, они смотрели немного в разные стороны, расфокусированно. Отсутствующе.

Она потянулась за Эверли, но движение толпы не дало ей даже коснуться её. Люди двигались, наступая на неё, на тело Эверли, а Напрасная Любовь боролась сурово и отчаянно, как дикий зверь.

Крик сорвался с её губ многоголосым звуком, в котором смешались злость и отчаяние, горе и безысходность.

Напрасная Любовь склонилась над столешницей, держась за виски. Вопли из телевизора прекратились, сменившись звенящими, дребезжащими голосами. На экране затанцевали букашки. Они крутились и трясли брюшками, демонстрируя надписи на своих панцирях.

— Эверлин, — сказала она.

Помассировала виски, и сцена исказилась от этих движений.

— Эверлин! — повысила она голос. Крик эхом разнесся по квартире.

Послышался топот бегущих ног. Звук отдавался эхом, становясь частью фонового шума.

— Да, мам? — спросил голос.

— Сделай тише. Твой шум мешает соседям. И выключи, если не смотришь.

— Я собиралась смотреть.

— Ты ж была у себя.

— Хотела найти кого-нибудь, чтобы посмотрел со мной.

Напрасная Любовь оглядела две куклы выставленные на краю буфета. Уродливые штуки с перекрученными лицами. Одна из них выглядела как мошонка с руками, ногами и мордой бульдога. Уродливые игрушки, очевидно, продавались парой. Другая была в порядке. Кукла-принцесса с рыжими волосами.

— Видишь? — Эверлин двигала игрушки, покачивая их и подняла пальцем руку принцессы.

— Вижу. А теперь выключай.

— Хорошо.

Игрушки остались на своих местах. Мгновение спустя громкость детских голосов, поющих повторяющуюся песню, стала утихать. Шум затянувшегося эха остался.

— Тише! — сказала Напрасная Любовь. Её пальцы двигали виски, растягивая глаза в щёлки, пока она склонилась над раковиной.

Звук телевизора опять стал тише. Две игрушки были убраны с буфета.

— Спасибо! — Напрасная Любовь повысила голос вслед убегающему топоту ног. Она глубоко вдохнула и огорчённо выдохнула.

Затишье длилось около пяти секунд. Что-то бахнуло с громким звуком падающей лавины, будто рухнуло вообще всё.

— Прости! — Эверлин пискляво отозвалась с другого конца дома — Я всё уберу!

Напрасная Любовь выпрямилась и подошла к кухонному шкафу, достать таблетки от головной боли. Она вытряхнула парочку себе в руку и запила их из прозрачного винного бокала.

Вступительная тема закончилась и телевизор теперь пищал высокими мультяшными голосами.

Напрасная Любовь со вздохом уткнулась в свои руки.

— Мам?

— Да?

— Мам.

— Что такое, Эверлин? — голос Напрасной Любви едва сдерживался, слегка приглушённый её руками.

— Можно тебе показать?

— Насколько плох бардак?

— А, это. Я уберусь потом. Можно тебе что-то покажу?

— Давай чуть попозже? Пожалуйста. Я сейчас не смогу.

— Хорошо.

Напрасная Любовь осталась на месте. Звуки окружения слились с её пульсом. Телепередача прервалась на рекламу, мультяшные голоса сменились диктором, предлагающим игрушки, и радостными детскими криками.

Она подняла голову и её взгляд привлекло цветное пятно. Она посмотрела на куклу-принцессу, сидящую на краю стойки. Кукла прижимала к себе маленький самодельный буклет.

Напрасная Любовь отставила куклу и заметила, что к руке той двумя кусочками скотча приклеен бумажный щит. На обложке буклетика были нарисованы две женщины, обе с рыжими волосами.

Женщина со щитом стояла напротив другой женской фигуры, напоминающей взрослую Эверли. Ребёнок нарисовал себя крупнее и детальнее, длинный шарф пересекал всю страницу.

Когда-то у рыжеволосой волшебницы был наставник. Но он куда-то исчез, и остался только рыцарь, который «взрастил» её. У него были такие же рыжие волосы. Рыцарь «расследовал» преступления, он всегда был очень усталым и очень раздражительным.

Дети на заднем плане телевизора завизжали. Звук превратился в нарастающее эхо криков.

Взгляд Напрасной Любви слегка размылся, и она перелистнула страницы. Пролог получился затянутым, а финальная битва, когда был повержен демон, вышла короткой.

Напрасная Любовь посмотрела вбок на небольшое собрание пустых бутылок на буфете. Они приткнулись в укромном месте между стеной и микроволновкой.

Она закончила просматривать финал книги, закрыла и прогладила страницы, чтобы те не раскрывались сами собой. В уголке обложки красовался стикер от учителя в виде крошечного супергероя, держащего огромную пятёрку с плюсом. Учитель черкнул строчку о том, что ему понравилась работа.

Напрасная Любовь провела по заметке учителя ногтём большого пальца, ощущая неровности бумаги, оставленные шариковой ручкой.

Она прижала книжку к груди и подобрала куклу. Бумажный щит слегка отклеился, и Напрасная Любовь аккуратно прижала его к скотчу на кукольной руке.

Она пошла вниз по коридору и толчком открыла дверь.

Пластиковые и мягкие игрушки были разбросаны по полу. Взгляд пробежался по постерам на стенах, в основном с волшебницами и гоблинами. На уровне пояса и ниже скотчем были прилеплены домашние задания и одна фотография Ли.

Восьмилетняя Эверли сидела на кровати в окружении игрушек. Она серьёзным видом посмотрела на мать.

— Прости, что забыла выключить телевизор, — сказала Эверлин.

— Это не важно.

Эверлин посмотрела на шкаф. Часть металлических стержней, на которых крепились корзины для вещей, были вынуты и теперь валялись неподалёку от двери. Мягкие игрушки выпали из корзин и тоже валялись на полу, а один из стержней откатился аж к детскому стульчику в углу комнаты.

Эверлин кивнула.

— Мне очень понравилась твоя книга, — с этими словами Напрасная Любовь крепче прижала буклет к сердцу.

— Понравилась? — просияла Эверлин.

— Целиком и полностью, — сказала Напрасная Любовь для большей выразительности.

— Я боялась, что там есть такое, что тебе не понравятся.

— Всё хорошо. Можно, я присяду?

Эверлин подвинулась так, что теперь мама смогла сесть рядом. Она взяла куклу обратно.

— Когда ты просила шарф на Рождество, Ты хотела такой? Как на…

— Как тот, что ты подарила.

— Но хотела какой-нибудь из этих? — Напрасная Любовь посмотрела на картинки на стене. Звук собственного сердцебиения отдавался эхом, звуки телевизора нарастали подобно приближающемуся поезду. Она указала на одну из них: — Такой, например?

— Да, — кивнула Эверлин.

— Что скажешь, если мы пойдём за ним позже? Посмотрим, что сможем найти.

— Да, пожалуйста, — Эверлин усиленно закивала.

Напрасная Любовь наклонилась к дочери и заключила её в объятья.

— Я постараюсь быть лучшей мамой, хорошо?

Эверлин кивнула.

Она сместилась в сторону. Движение людей вокруг тянуло её, угрожая вырвать из объятий матери. Выражение лица было таким испуганным.

И вновь, как и прежде, вплоть до мельчайших деталей, напор теснящейся толпы оказался таков, что составленные столешницы не выдержали. Они упали, заскользили, покатились по полу, опрокинув часть толпы. Опять повторился эффект домино, опять люди падали, сбивали с ног или тянули за собой других.

И снова люди карабкались через упавших.

И снова звук будто бы заглох. И снова всё остановилось как в замедленной съёмке, пока взгляд Напрасной Любви двигался по тому же пути, отмечая те же детали, тот же неизбежный исход.

Дочь вырвали у нее из рук. Напрасная Любовь наблюдала, как лицо Эверли врезалось в край наполовину упавшей столешницы.

И снова единственным звуком был удар. Одинокий, сильный стук. А после него глухое эхо и грохот.

Напрасная Любовь пробежалась глазами по тому же пути, что и прежде, словно по колее, с которой не свернуть. Сначала к красной полоске, щели между ноздрями и зубами, где была рассечена верхняя губа. Затем к глазам Эверли. Они двигались каждый сам по себе. Перед смертью.

Глухое эхо удара о столешницу было единственным звуком, когда Напрасная Любовь потянулась к дочери. Движение толпы не позволяло ей вступить в контакт. Люди проходили мимо, топтали их, разделяли. И Напрасная Любовь боролась, позабыв о рыцарстве и доброте, продирая путь ногтями.

С её губ сорвался вопль. Вопль, исторгающий чувства, которые нельзя было выразить словами или бессловесным криком.

Потом и этот звук затих.

Свет окон, пробивающийся сквозь редкие зазоры толпы перед затуманенным слезами взором, стал чем-то другим. Светом на горизонте.

Напрасная Любовь сидела с десятилетней Эверлин лицом к океану и мягкому сиянию на его дальней стороне. Вокруг них шумно сновали люди.

— Хочешь что-нибудь сделать? — спросила она.

Эверлин растерянно посмотрела на нее, потом повернулась обратно.

Напрасная Любовь проследила за взглядом дочери. Между зданий у них за спиной виднелся шар солнца.

Она повернулась и посмотрела на свечение за горизонтом. Золотой свет.

— Сделать что-нибудь? — переспросила Эверлин.

— Мы могли бы сходить вон к тому фургону с мороженым и проверить, не получится ли что-нибудь достать.

Дочь посмотрела на неё как на сумасшедшую.

— Мы могли бы отправиться в убежище, но не думаю, что это поможет.

Люди бегали туда-сюда. Они не знали, куда прятаться. Напрасную Любовь, казалось, преисполнилась решимости сохранять спокойствие.

Она потянулась к руке дочери, и та дрогнула, когда их ладони соприкоснулись.

Как будто что-то пронеслось над головой, вода на мгновение замерла, и все волны разгладились. На мгновение океан стал выглядеть плоской гладью льда или стекла.

Вспыхнул золотой свет, и прошло почти пять секунд, прежде чем его эффект коснулся воды, разрушая чары. Земля содрогнулась от удара, и некоторые из бегущих потеряли равновесие.

Эверлин зажала рот ладонями. Одну из них по-прежнему держала Напрасная Любовь. Она взяла обе её ладони в свои.

— Не понимаю, почему мороженое, — замешательство и страх Эверлин помешали сформулировать фразу.

— Я потратила столько времени впустую. Мне казалось…

Она не договорила.

Дочь смущённо посмотрела на неё.

— Я не знаю, что делать, — призналась Напрасная Любовь.

— Обними меня, — попросила Эверлин.

Напрасная Любовь обняла дочь без колебаний и промедления, зарывшись лицом в волосы Эверлин.

— Слишком сильно. Мне больно, — пожаловалась та.

Шум толпы нарастал, отдалённый гул и грохот отдавались эхом. Всё больше и больше людей топтались по руке Напрасной Любви…

⊙

Рейн оказался в комнате. Он не пошёл за стулом. Сохранял неподвижность.

Из семи увиденных сцен третья была о Золотом Утре.

Они перемежались одним и тем же повторяющимся событием.

И так каждую пятую ночь в течение года. Лишь с небольшими различиями. Иногда больше сцен, иногда меньше. Рейн уже видел их все прежде.

И каждый раз чувства овладевали им, как впервые.

Пень поднялся и встал у помоста. Туда же подошёл Крэдл. Рейн слышал шёпот их разговоров.

Он ненавидел смотреть, но смотрел.

Напрасная Любовь сидела на детском стульчике. На том же самом, что стоял в комнате Эверлин.

Рейн разглядел плюшевых зверушек, игрушки и маленькие вещи. Ничего особо личного, никаких картинок с волшебниками. Ничего из тех супергеройских картинок с мечами и магией, которые висели на стене у более угрюмой Эверлин одиннадцати-двенадцати лет. Ни к одной из игрушек она не проявляла никакой привязанности.

Опустошённая.

Напрасная Любовь осталась сидеть на стуле. Она безвольно обмякла, не шевелясь и не меняя позы. Слёзы оставили тёмные разводы макияжа под глазами. Она смотрела на Рейна, не моргая и слёзы всё ещё текли по щекам.

Неуютно было видеть, как кто-то плачет, не моргая и не двигаясь.

Рейн ненавидел это. Ненавидел смотреть, и не мог даже представить, что чувствует Напрасная Любовь. Он ненавидел проявления собственного сочувствия, ему приходилось напоминать себе, что эта женщина хочет его смерти.

Она была глубоко надломленным человеком, но любовь, боль и вызванные ими эмоции не становились при этом менее ощутимыми. Как раз наоборот, в итоге.

Она вложила в свой взгляд столько ненависти, будто могла каким-то образом заставить Рейна почувствовать отвращение и ярость.

«Из-за истечения личности я и вправду близок к этому», — подумал Рейн.

⊙

Когда Виктория поднялась в воздух, Рейн почувствовал, как сердце у него сжалось ещё сильнее.

— С ума сойти, — сказала Эрин.

— От меня? — Рейн снова посмотрел на неё, по-прежнему стоящую у двери отцовской машины. Эрин выглядела такой усталой.

— От неё. От полёта, в смысле. Когда беседуешь, а потом вдруг видишь, как кто-то вот так взлетает и исчезает в небе, с ума сойти можно.

Рейн хотел убедить Викторию больше, чем кого-либо ещё. Она в меньшей степени была к нему расположена, поскольку не проводила так много времени на сеансах групповой терапии, выслушивая точку зрения Рейна, сопереживая и делясь переживаниями с ним. Любой известный Рейну человек возненавидел бы его, если бы узнал полную историю без прикрас. И отчасти Рейн хотел привлечь Викторию на свою сторону, потому что она почти не отличалась от тех незнакомцев, мимо которых он каждый день проходил по улице или путешествовал в поезде.

Чуть поодаль Кензи поднялась на ноги, глядя вслед Виктории. Света отделилась от группы и подошла к девочке. Внешность Светы беспокоила Рейна, хотя по совсем другой причине. Света не поправила волосы с тех пор, как отодвинула их в сторону. Её лицо было тонким, ведь по факту, всё что за ним находилось — похожий на мышцы пучок щупалец толщиной с палец.

Рейну нечасто доводилось такое видеть. Он вспомнил, как мельком увидел бретельку лифчика Эрин. Нечто скрытое, не предназначенное для посторонних глаз. Это заставило его испытать неловкость, хотя и совершенно иного рода.

Неспокойно было видеть, как Света смотрит на него с гневом и болью в глазах, ловит на себе его взгляды. Он думал о Напрасной Любви.

Света была одним из добрейших людей, которых он знал. Что если она разозлится на него? Это был бы полный отстой. Однако в течение долгого времени Торф и Топь оставались самыми родственными к ней душами.

Рейн не мог до конца понять этого, потому что у него никогда не было настоящей родни. У него никогда не было места, где он оставался бы надолго. Где ему были бы рады.

— Похоже, ты шокирован, — заметил Тристан.

Рейн моргнул. Шокирован?

— Я… давно уже, да.

— Ты говорил с миссис Ямадой?

— Вчера днем. Она помогла мне набраться храбрости, чтобы прийти. Ты был прав. Им всем нужно знать.

Тристан кивнул.

Рейн был в курсе насчёт собравшейся здесь части группы. Эшли, Тристан, Крис и он сам. Он снова посмотрел на Эрин, стоявшую чуть поодаль.

Рейн знал про обвинение, которое Лунная Песнь выдвинула против Тристана, и догадывался, в чём дело. Эшли не скрывала своего прошлого. Трое из пяти присутствующих уже убивали в прошлом. Подсчет постоянно растущего числа несколько обескураживал.

У Светы было особенно кровавое прошлое. Она испачкала руки в крови даже после того, как покинула психиатрическую лечебницу.

— Виктория когда-нибудь кого-нибудь убивала? — спросил Рейн, прежде чем понял, что сказал.

Реакция вышла вполне ожидаемой. Кто-то заморгал. Тристан удивился. Крис фыркнул и улыбнулся.

— Что за вопрос? — поинтересовался Крис.

— Я думал, моё признание насчёт убийства людей скажется сильнее, чем прошлые поступки Падших, — произнёс Рейн.

— Не стану говорить за других, зато могу предположить, — сказал Крис.

— Не у каждого есть такое же чувство вины, как у тебя. Даже при таких же плохих поступках или ещё хуже, — заметила Эшли. — Ты и не думал, что у тебя есть выбор.

— Не думал, — подтвердил Рейн. — Но это не отменяет того, что я натворил.

— Знаю, — ответила Эшли. — Когда я беседовала с группой о понимании того, что и почему я совершила, миссис Ямада временами комментировала ситуацию, причём именно для тебя, а не для меня. В большинстве случаев, когда ты что-нибудь уточнял, это касалось тебя, а не меня.

— Извини, — сказал Рейн.

Эшли качнула головой и посмотрела в ту сторону, куда улетела Виктория.

— Она еще никого не убивала, если уж на то пошло.

— Только Виктория и дети, получается.

— Только Виктория и Кензи, — поправил Крис.

Рейн посмотрел на Криса, и тот пожал плечами: — Случайно.

— Только Виктория и Кензи. Похоже на правду, — сказала Эшли.

— Да, — согласился Крис.

— Господи Иисусе, — пробормотал Рейн.

— Когда ты так выражаешься, я вспоминаю, что именно из-за этого заговорил с тобой про Церковь, — Тристан сложил руки на груди. — Каков твой план?

— Сегодня вечером я должен отвезти Эрин домой. Если всё в порядке, я встречусь с группой завтра. Хочу скинуть вам кое-какой хлам, если вы не против.

— Что за хлам? — осведомился Крис.

— Медвежьи капканы, проволочные гильотины, лезвия без рукоятей.

— Серьёзно? — произнёс Тристан.

— Он не врёт, — сказала Эрин. — Я помогала грузить их в машину.

— Они придут за мной. И я подготовлюсь соответствующе. Прикрою путь к отступлению и удостоверюсь, что вооружён, если они сократят дистанцию.

— Они бегают по стенам, — напомнил Крис. — Или прыгают по ним.

— Я покрою ловушками землю, — твёрдо сказал Рейн. — И что-нибудь придумаю для стен.

— Могу немного помочь. Я иду по пути Тревожности, поэтому следующие несколько дней буду ползать по стенам. Могу примерно рассказать, где лучше ставить ловушки.

— Спасибо.

— Вы хотите расставить ловушки… вокруг штаба? — спросил Тристан.

— И в каком-нибудь месте, куда сможем отступить, если мы войдём в Кедровый Град и нам придется бежать оттуда. Трудновато будет найти подходящие места, в которых не пострадают гражданские.

— Ты можешь поговорить об этом с Кензи, — предложил Крис. — Сделать ловушки дистанционно управляемыми.

— Стоп-стоп, ладно, подождите, — сказал Тристан. — Это точно то, чем мы займёмся?

— Именно я — да, — сообщил Рейн. — Для этого конкретного сценария, на всякий случай. Я должен что-то предпринять, и ловушки именно то, в чём я разбираюсь.

Тристан пробежался пальцами по волосам. Он повернулся к Эрин и спросил:

— Тебя устраивает?

— Чуть раньше меня вряд ли устроило бы, — она слегка стиснула зубы. — Но теперь у меня есть ствол, и я знаю, как им пользоваться. Отчасти я ношу его на случай, если те люди поймают Рейна. Или на случай, если они придут за мной, чтобы навредить ему.

При этих словах Рейну стало очень грустно.

Печально было узнать вторую причину, по которой у Эрин был пистолет.

Он ненавидел всё это. Ненавидел, Тристан перед его глазами выглядел таким расстроенным. Ненавидел, что так сильно огорчил Свету. Что Виктория покинула их. Что Кензи не присоединилась к разговору, даже несмотря на то, что она больше всех боялась остаться не у дел.

Рейн ненавидел себя за то, что оказался в центре всего этого. Он помнил пронизывающий взгляд Напрасной Любви.

Насколько сильно его самоненависть проистекала из её отвращения к нему?

— Не знаю, что и сказать, — произнёс Тристан. — Собираетесь стрелять и калечить?

— Тебе не нужно ничего говорить, — заверил Рейн.

— Я чувствую, что кто-то должен что-то сказать, — Тристан оглядел собравшихся: Эшли, Криса, Рейна. Оглянулся на Свету и Кензи. — Вот дерьмо. Из нас четверых именно я должен взывать к морали?

— Тебе незачем спорить, — сказал Рейн. — Реально, я понимаю. Ситуация хреновая, но вчера я весь день думал об этом. Мне надо что-то предпринять.

Тристан прошёлся немного, потом отошёл на небольшое расстояние. Он что-то пробормотал себе под нос.

Обратно подошёл уже Байрон.

— Привет, — поздоровался Рейн.

— Привет, — сказал Байрон. — Пожалуй, мне надо поговорить с тобой, потому что Тристан не понимает, как это сделать.

— Я собираюсь выжить, — заявил Рейн. — Я не могу сдаться и умереть. Единственный понятный мне способ преодолеть угрозу — стать капельку беспощадней. Я год варился в мыслях этих людей. Они готовы убивать. Настолько они меня ненавидят.

Перед мысленным взором Рейна промелькнули образы Эверлин.

Байрон кивнул.

— Убей или будешь убит, — сказала Эшли.

— Моя смерть может быть заслуженной, — добавил Рейн.

— Ты не заслуживаешь, чтобы тебя пытали до смерти, — возразила Эрин. — И я не приемлю смерть за совершённые преступления. Только в целях самообороны, если нет других вариантов.

— Смерть — обычное дело, когда в игру вступают силы, а люди не желают играть по-хорошему. Вот почему у многих из нас на счету есть жертвы. Другие команды не так уж сильно отличаются, я уверена, — сказала Эшли. — У большинства сил нет опции «оглушить». А те, у кого такая опция есть, не всегда могут ей воспользоваться, потому что она идёт в комплекте с другими способностями.

Рейн помотал головой.

— Я тоже не думаю, что ты заслуживаешь пыток или убийства, — сказал Байрон. — Я не собираюсь отговаривать ни тебя от ловушек, ни Эрин от пистолета. Если на кону окажутся ваши жизни, используйте все средства. Только примите меры, чтобы не навредить остальным.

— Спасибо.

— Но хочу сказать кое-что ещё, — выражением лица Байрон заметно отличался от Тристана. В принципе серьёзнее, чем сам Тристан в моменты серьёзности. Слова Байрона звучали весомее, даже при том, что говорил он тише. — Этим высказыванием я наверняка разозлю Тристана, но начну с того, что мне очень не нравится идея команды.

— Да, это выведет его из себя, — согласился Крис.

—У идеи есть сильные стороны, — сказал Байрон. — Здорово видеть кого-то вроде Эшли и Кензи, обсуждающих название команды и костюмы. Но на этом всё, Рейн. Они до сих пор разбираются с основами. Полагаю, Виктория сейчас сосредоточена на этом. Много разговоров об именах и костюмах.

— Мы немало их обсуждали, — подтвердила Эшли.

— Знаете, какая часть идеи самая дерьмовая? — спросил Байрон. — Что меня беспокоит? Мысль о том, что на поверхность всплывёт самое худшее, что скажется на доброте и искренности задумки. Крис рассуждал о том, что Кензи изготовит запчасти или сигнализацию для ловушек, способных калечить людей? Это… совсем неправильно.

— Вы про меня говорите? — с улыбкой поинтересовалась Кензи.

— Калечить? — переспросила Света.

После разговора по душам они присоединились к группе.

— Мы говорим о том, как далеко готовы зайти, чтобы спасти Рейна, — сообщил Байрон.

— Ой. Ну очевидно же. Хотя на край света, — сказала Кензи.

— Нет, — возразил Рейн. — Если это нас скомпрометирует, то нет. Байрон прав.

— Если собираешься принять серьёзные меры, то на мой взгляд, тебе нужно действовать отдельно от команды, — сказал Байрон тихо и серьезно. — Пускай они будут героями. Будь героем вмести с ними, а остальное вторично. Держись подальше от укрытия и штаб-квартиры.

Рейн кивнул.

— Но это не значит, что ребята не смогут тебе помочь, — добавил Байрон. — Это значит лишь, что ты не можешь недвусмысленно втягивать остальных, пока стремишься сравняться с врагами по размаху подготовки к войне.

Рейн снова кивнул. Глубоко внутри он почувствовал горечь, его лицо исказилось гримасой, и он отвёл взгляд.

— Я что-то пропустила, — сказала Кензи.

— Расскажу тебе позже, — отозвалась Эшли.

— Извини, Рейн, — сказал Байрон. — Прими мои слова, как совет от человека с незапятнанной совестью, коих всё меньше и меньше. Совет от человека, который очень отчётливо видел, как руки пачкаются в крови.

— Я не хочу погубить их, — сказал Рейн, глядя на группу.

— Нагнетай обстановку, если должен, но не делай это частью командного стиля, — посоветовал Байрон. — Потому что иначе можешь их погубить, да.

— Ты переоцениваешь, насколько незагубленными были мы изначально, — заметил Крис.

— По моим прикидкам, команда образовалась в период выздоровления и взаимоподдержки, — сказал Байрон. — Я сомневаюсь, что план сработает, извини, Тристан. Но если сработает, нужно придерживаться его.

— Мне нравится, — сказала Кензи.

— Спасибо, — ответил Байрон.

Сломлены. Рейн почувствовал, как внутренности скрутило. Он снова посмотрел на Эрин.

— Я провела почти два года среди Падших, — она улыбнулась, хотя и не особо искренне. — Не думай, что сломал мою жизнь, потому что они сделали это первыми.

— Мне от этого не легче, — сказал Рейн.

Он был охвачен почти паническим импульсом, и вдобавок им двигало сильное стремление, которое Рейн весь вчерашний день потратил на попытки подобрать нужные слова, способные спасти Эрин. Он хотел сказать друзьям, чтобы те задержали девушку или не отпускали от себя как можно дольше. Он мог бы сказать правду, и это подействовало бы. Либо он мог солгать — такой способ подействовал бы даже лучше, но лишь на короткий срок.

У Эрин был пистолет, и она обзавелась им отчасти потому, что была его другом и хотела защитить его.

И отчасти для того, чтобы защититься от людей, к которым постоянно возвращалась.

— Спасибо, что выслушали меня, — сказал группе Рейн. — Завтра посмотрю, что скажет или сделает Виктория. Если мне будут рады.

— Думаю, что будут, — сказала Света. — И Эрин тоже, но мы обсудим, можно ли нам оставить её в штабе. Если нет, мы всё равно будем вместе проводить время, разговаривать, присматривать, чтобы всё было хорошо.

— Звучит неплохо, — сказала Эрин. — Мне бы не помешало больше друзей вдобавок к Рейну.

Рейн кивнул. В глубине души он тоже хотел этого для Эрин. Особенно на случай, когда с ним что-то пройзойдёт. Он надеялся, что у Эрин будут те, к кому можно обратиться за помощью.

— Лучше бы ты вообще не возвращался к ним, Рейн, — сказала Света. — Но вряд ли ты послушаешься.

«Я тоже не хотел бы возвращаться», — подумал Рейн. — «Хотел бы не отвозить Эрин назад».

Очертания Байрона расплылись, его глаза вспыхнули, и он стал Тристаном.

— Нет, — произнёс Тристан. — Я ценю, что ты вмешался, и прости, что втянул тебя в этот разговор. Но мне нужно подумать. Возьми всё моё оставшееся время.

Произошло очередное размытие, и Тристан снова стал Байроном.

— Уже поздно, — сказал Рейн. — Думаю… нам пора обратно?

Эрин кивнула.

— Хочешь прокатиться? — предложил Рейн. — До вокзала?

Байрон кивнул.

— Кто-нибудь ещё с нами поедет? — спросила Эрин. Рейн посчитал приглашение излишним, но терпеливо подождал, пока остальные обсудят вопрос.

В итоге они решили вернуться в штаб-квартиру, чтобы проверить записи и обсудить их, а заодно подготовиться к разговору с очередной патрульной группой, что должна была совершить обход Кедрового Града. В поездку отправились только Байрон, Рейн и Эрин. Возможно, Света заметила, что Рейн хочет поговорить со своими близкими друзьями, и немного повлияла на планы группы.

Они втроём сели в машину папы Эрин, оставив ловушки и прочий хлам в багажнике. Рейн занял пассажирское сиденье, сдерживая болезненные охи и вздохи, когда синяки давали о себе знать. Байрон сел на заднее сиденье.

Рейн хотел поговорить с другом, но не знал, как. Первые пятнадцать минут пути были для него в некотором роде агонией.

В любое другое время Рейна вполне устроило бы, что Байрон был из тех, кто предпочитает молчать, не вступая в разговоры.

Они доехали до железнодорожной станции, и Эрин припарковалась.

— Ты не рассказал им о комнате, — сказал Байрон.

— Комнате? — спросила Эрин.

— Из снов, — пояснил Рейн.

— Мне выйти из машины или заткнуть уши?

— Нет, — сказал Рейн. — Я тебе доверяю.

— Не-е. Вы пока болтайте, ребята, а я сбегаю до торгового автомата. Дорога предстоит неблизкая. Если хочешь, можешь рассказать мне всё на обратном пути.

Она вылезла из машины.

Рейн посмотрел ей вслед, чувствуя приступ грусти.

— Она выглядит напряжённой, — заметил Байрон.

— Вчера был плохой день, и он начинает сказываться. Падшая становится Падшей.

— И даже в таком виде она настолько потрясающая, что глаз не отвести, — произнёс Байрон.

— Ага, — Рейн посмотрел в ту сторону, куда ушла Эрин.

— Не знаю, как тебе это удаётся.

— Ничего мне не удаётся. Никак.

Рейн говорил не только об Эрин.

— Сегодня было нелегко, — сказал Байрон.

— Нелёгкой была прошлая ночь. Если бы меня не заставляли спать, я бы всю ночь бодрствовал. Вместо этого мне пришлось смотреть самые дерьмовые сны-воспоминания, а затем сидеть с невозмутимым лицом, чтобы не дать слабину перед людьми, желающими моей смерти.

— Прошлая ночь была Напрасной Любви? — спросил Байрон после короткого раздумья.

— Ага.

— Ага, — эхом отозвался Байрон.

— Ты что-то говорил о том, что от неё не сложно отвести глаза, и мне кажется, она всегда такая. Я не могу отвернуться, не могу сосредоточиться, вляпываюсь в одну неприятность за другой, и даже сон не приносит облегчения. Тут даже Эрин не при чём. Кто…

— Ты любишь её.

От этой мысли Рейн пошатнулся.

— Я тебя не виню. И не думаю, что кто-то винил бы.

— У меня… всю ночь пришлось смотреть, как кто-то снова и снова теряет единственного человека, о котором заботился больше всего на свете. Потом я увидел последствия. Навредить Эрин, пожалуй, их единственный способ навредить мне. Наверное, так.

— Ага, — сказал Байрон. — Я думаю, что любой человек в твоей ситуации, или в нашей, в такого рода делах придерживался бы кого-нибудь крутого и доброго. Любовь была бы естественным и неизбежным продолжением.

Рейн кивнул.

— Но Эрин особенная, я думаю. Она из тех, в кого можно влюбиться в любой ситуации, а не только в той, где она — единственный островок спокойствия среди ужасного шторма.

— Да, — голос Рейна прозвучал приглушённо.

— Будь добр к ней, — сказал Байрон.

— Не могу, — ответил Рейн. — Потому что самое «доброе», что я мог бы для нее сделать, — это похитить её и увезти подальше от всей заварушки. Но если я так поступлю, она никогда больше не заговорит со мной, и я сойду с ума, если она перестанет меня поддерживать. Я ненавижу себя за это.

Байрон промолчал.

— Вместо этого я должен вернуться с ней, отвезти её туда. К реальной, серьезной опасности. Я чувствую, что могу запаниковать в любую секунду. Ты прав, я не могу найти однозначного решения и не могу втянуть в дело других, поэтому в нём есть часть, которую мне нужно выполнить самому. Куда более уродливая и чудовищная часть, но…

— Это трудно, — сказал Байрон.

— Я не уверен, что достаточно силён. Вот почему в последнюю минуту я решил, что не могу рассказать им о комнате. Если бы я это сделал, то они заметили бы эгоистичную подоплёку в моих действиях.

— Это свяжет тебе руки, — заметил Байрон.

— Ну… вроде того. Комната и распределение сил. Это побуждает нас убивать друг друга. Я слаб. Я очень слаб. Если я убью их, то, скорее всего, стану сильнее. Это мой единственный выход, и если я признаюсь команде… если кто-то из кластера погибнет… то получится совершенно иная ситуация в отличие от прошлых случаев, когда большинство из нас обрывало чьи-то жизни. Под давлением или до амнистии. Убийство будет преднамеренным и спланированным.

Байрон медленно кивнул, глядя в окно.

— Это меняет твоё отношение ко мне? Что я всерьез подумываю их убить?

— Да, — сказал Байрон. — Меня это не удивляет. Но я тебя не виню. И не осуждаю за то, что ты избегаешь рассказывать остальным.

— Но?

— Но если ты хочешь поговорить об этом, я думаю, тебе следует пообщаться с Тристаном, а не со мной. Твои рассуждения очень похожи на его, и я не думаю, что ему понравилось, к чему всё пришло.

Байрон открыл дверцу машины. Он выбрался наружу и похлопал Рейна по плечу. По пути пересёкся с возвращавшейся Эрин, взял у неё шоколадку и скрылся за углом.

Эрин вывалила коллекцию нездоровой пищи в пространство между двумя передними сиденьями и положила бутылки с газировкой в пустую мусорную корзину на полу машины, чтобы они не катались.

— Хорошо поговорили? — спросила она.

— Да, спасибо.

— Я подумала, что вам двоим не помешает местечко для разговора, — сказала Эрин. — Прихватила сахар и кофеин на случай, если захочешь бодрствовать на обратном пути.

⊙

Рейн проснулся оттого, что кто-то тряс его за плечо. Он выпрямился в кресле, и с колен посыпались фантики от конфет.

На улице было темно. Эрин сидела на водительском сиденье, отблеск света фар подсвечивал её лицо.

Она выглядела встревоженной.

Путь к поселению пролегал через лес, и граница расчищенной местности, где начиналось поселение, отмечалась столбами с размещённой между ними надписью наверху. «Оставь надежду, всяк сюда входящий».

Прежде она казалась невинной отсылкой. А теперь выглядела как никогда уместной. Вокруг двух столбов по обе стороны дороги стояли Тим, Джей, Нелл, Леви, Амос, Руби и Наоми.

Тим был самым старшим в группе. Его маска представляла собой отрезанную лошадиную голову, перекроенную и приспособленную для работы в качестве маски. Лошадиная морда с оскаленными зубами смотрела вверх и вбок. Глаз Тима выглядывал сквозь пустую глазницу лошадиной головы, затылок и щека лошади огибали подбородок Тима. Его тело покрывали густые волосы и множество татуировок. Так много, что за чернильными изображениями едва проглядывала бледная кожа. Он выглядел скорее жутко, нежели нелепо, особенно в ярком свете автомобильных фар.

Перед ними стоял не совсем Тим. «Сеир».

Подростки были в повседневной одежде. Тени от падающего под углом света перечертили их лица. Джей держал свою маску в руках, длинные волосы он убрал назад и прикрыл бейсболкой.

Рука Эрин потянулась к рычагу переключения передач.

Чтобы припарковаться?

Нет. Чтобы развернуться.

— Не надо, — произнёс Рейн.

Это не помогло бы. Им не сбежать, а за попытку бегства их накажут. Точно так же, как и в любой другой раз, когда они попытаются ослушаться.

— Просто… поезжай, — сказал он ей. — Медленно.

Когда машина поползла вперед, Сеир подошёл ближе. Он остановился у двери автомобиля, поглядывая на пассажиров одним глазом.

— Уютно устроились, — когда Тим заговорил, шея лошади раздвинулась сбоку, открылась щель между виском и челюстным суставом.

Эрин продолжала смотреть вперёд.

— Что я тебе говорил насчёт того, чтобы не игнорировать меня? — спросил Сеир.

— Простите, сэр, — сказала Эрин, поворачивая голову, чтобы посмотреть на него. Её шея и челюсть одеревенели.

Сеир перевёл взгляд на Рейна.

— Мой шурин выбил из тебя всё дерьмо, — заключил Сеир.

— Да, — сказал Рейн. — Он так и сделал. Хотя я буквально сам напросился.

— Слышал такое. Что за конфеты?

— Виноградные обезьянки, — Рейн пошарил в темноте салона, пока не раздалось шуршание цельной упаковки.

Сеир протянул руку через окно, и Эрин отвернулась. Рейн вложил в протянутую руку пакет с конфетами.

Сейр разорвал пакет и сунул в рот горсть фиолетовых мармеладок в форме обезьян. Он шумно прожевал их.

— Ваши неоднократные отлучки не остались незамеченными, — произнёс Сеир с набитым ртом.

Рейн молчал.

— Покупаешь сладости? — спросил Сеир.

— И пользуюсь интернетом, чтобы исследовать силы.

— И?

— Отправляюсь в город. Закупаюсь.

Сеир снова принялся жевать мармеладки. Он не задавал никаких вопросов, а Рейн ничего не предлагал.

Пакетик с конфетами был размером с два сложенных бок о бок кулака. Время шло. Сейр порылся в пакете, достал ещё обезьянок и пожевал их, запихивая добавку в прорезь на голове лошади, после чего снова набил рот. Молчание затянулось. Тим, должно быть, прикончил три четверти пакета, его единственный глаз неотрывно следил за парой.

Эрин вздрогнула, когда Сеир бросил почти пустой пакет ей на колени.

— Руководство хочет поговорить с тобой, — сказал он.

Хоть Рейн и спал несколько минут назад, теперь он более чем взбодрился. Эти слова… Даже будучи таким же уставшим, как сейчас, если бы он сразу отправился в постель, вопреки ритму своих способностей и влиянию комнаты из снов, то не смог бы заснуть. Только не после таких слов.

— Со… — начал он. Ему хотелось выразиться правильно. Чтобы не проявить слабость. — Со мной? Сейчас?

Если бы Рейн спросил, приглашена ли Эрин, Сеир мог сказать «да» просто назло и заставить её пойти.

«Пожалуйста, только не Эрин».

— С тобой. Нам велено было ждать и привести тебя, как только ты явишься. То есть сейчас, — сказал Сеир.

Рейн открыл дверцу машины, не глядя на Эрин и не проронив ни слова. Он вышел из машины. Закрыл дверь.

Эрин поехала через центр поселения к дому родителей.

Рейн остался наедине с сопровождающими.

Они общались между собой, но избегали разговаривать с ним. Сеир оставался рядом, готовый толкнуть Рейна в спину или плечо, если тот замешкается. Остальные двигались полукругом позади и по обе стороны от них двоих. Общались между собой, но избегали разговаривать с ним.

Страх загнал чувства на новый уровень, и Рейн крайне отчётливо ощутил запах виноградных обезьянок. Конфет, которые он никогда больше не сможет ни есть, ни даже нюхать без тошноты.

Если он вообще доживёт до такого.

Дом был построен не более двух лет назад, но выглядел старше, поскольку белая краска на деревянных облицовочных досках была нанесена беспорядочно. Тонким слоем, но широкими мазками. Ещё был выкрашенный в белый цвет забор, и никто из сопровождающих подростков не прошёл дальше калитки. Все они остались снаружи, стоя на страже.

Входная дверь была не заперта. Рейна впустили внутрь, мягко прикрыли за ним дверь, и заставили идти дальше.

В гостиной сидели шестеро Падших из числа старших. На столах по бокам стояли напитки, а на кофейном столике громоздились разнообразные закуски. По-домашнему уютная сцена казалась жуткой из-за масок, которые носили присутствующие. Кругом демонические морды, по большей части сделанные вручную. Некоторые из морд когда-то принадлежали домашним животным. Один человек — Рейн окинул взглядом собравшихся, но не увидел его — изменил плоть животных своей силой. Она придавала свиньям и овцам искажённые получеловеческие лица, а затем скотину убивали и свежевали. У женщин в красивых платьях и с шикарными волосами виднелись обширные татуировки, которые доходили до шеи и скрывались под масками. Один мужчина со звериной шкурой на поясе, снял рубашку, чтобы продемонстрировать буквы, высеченные застарелыми шрамами на животе и груди.

Рейн мог проследить его родственные связи с большинством присутствующих.

Он мог проследить свою связь с кроткими девушками, которые стояли рядом, готовые выполнить любую просьбу. У той, что стояла спиной к Рейну, сквозь блузку просочились алые пятнышки, образующие крест-накрест сложенные линии.

Собрание молчало, не говоря ни слова. Они наблюдали из-под масок, как Рейна подталкивают к лестнице.

Даже Сеир старался не подниматься туда без особой необходимости.

Шагая по этим десяти ступеням, Рейн ощутил всю боль, все человеческие сомнения, которые он испытывал за последние два дня. Второй этаж был обставлен по-спартански: длинный ковёр, лампа под потолком, маленький столик, на котором стояла ваза с увядшими цветами. Коридор заканчивался комнатами слева и справа.

Рейн знал, что ему в комнату налево, но смотрел в другую сторону, будто искал какой-нибудь выход.

Он увидел стоящего в коридоре Лаклана с торчащей изо рта зубочисткой. При виде Рейна тот поднял руку, чтобы вытащить зубочистку.

— Рейн, — произнёс Лаклан с улыбкой. Голос его звучал тихо. — Привет, рад тебя видеть.

Рейн не смог найти слов для ответа. Присутствие Лаклана здесь казалось невероятным.

— Ты говорил с Элли? — осведомился тот.

Рейн уставился на него.

— Лаклан, сейчас не время.

— Оставь парня в покое, Лаклан, — сказал Сеир.

Слабый стук в левом конце коридора заставил всех обернуться.

Одна из кротких служанок, что были в гостиной, вышла в коридор и встала рядом с Сеиром, хотя и выглядела так, будто действует против воли. Она подняла взгляд, оглядев присутствующих.

— Иди, — сказал Сеир.

Рейну не нужно было объяснять. Он прошёл в конец коридора. Скрипнула дверная ручка.

Внутри комнаты было не так уж много украшений. Комод, прикроватная тумбочка, кровать с балдахином и полупрозрачными занавесками на столбах.

— Мама, — произнёс Рейн.

Она не была его матерью, но так к ней обращались.

Рейн потупил взор, но всё равно увидел белый подол ночной рубашки и ноги на полу. Она сидела так, что столб и ниспадающая ткань балдахина не позволяли разглядеть её целиком.

Но кое-что он увидел. Её присутствие всколыхнулось в его голове. Рейн отвёл взгляд, но это не помогло.

Мама Мэзерс. Ростом выше его, худощавая, с редкими волосами. Она не была старой, но создавала впечатление старухи, настолько худой, что казалось, от удара она переломится или рассыпется в пыль. Она стояла рядом с ним, склонившись над ним. Она коснулась его лица, и он вздрогнул.

— Ты отстраняешься, — её голос был таким же эфемерным, как и все остальное. — Отстраняться некуда, Рейн. Ты должен это знать.

Он стоял неподвижно, стараясь не смотреть.

— Мы даем молодёжи много поблажек, а тебе дали больше, чем многим другим. Мы думали, ты обретёшь себя. У тебя получилось?

— Работаю над этим, — сказал он тихим голосом.

— Сколько времени прошло с тех пор, как мы в последний раз разговаривали?

— Годы, мама.

— Тогда я велела тебе отрастить длинные волосы, — она провела пальцами по его локонам до плеч.

— Да, мама, — сказал он.

— Ты помнишь, почему? Любого моего мальчика, сделавшего что-то хорошее или плохое, что привлекло моё внимание, я заставляю отращивать волосы.

Рейн кивнул. Если бы он попробовал что-то сказать, то не смог бы выдавить ни слова, поэтому даже не пытался.

— Девочки это знают, но мальчикам иногда нужно учиться. Я согласна, чтобы любой из них стал моим солдатом, но для этого требуется рвение. Не у всех оно есть. Не все придерживаются своей роли и своего положения. У каждого есть обязанности, и чтобы подчиняться, нужно быть солдатом.

Рейн снова кивнул.

Её голос изменился. По-прежнему эфемерный, но на сей раз потусторонне-эфемерный.

— Волосы должны напоминать тебе, что если ты не хочешь стать солдатом для наших семей, мы сделаем из тебя шлюху. Мы заполучим от тебя детей. Если у тебя ничего не получится, если они будут больными или непослушными, то мы тебя кастрируем как домашний скот.

Рейн натянуто кивнул.

— Ты такой отдалённый. Неужели твои дядя и тетя подвели нас? Я думала, дядя такой послушный.

— Они всё сделали правильно, — Рейн не сводил глаз с угла ковра на полу.

— Твой дядя поколотил тебя. Ты слаб, но ты один из наших благословенных, — прошептала она ему на ухо. — Мы можем искалечить его или убить.

— Я сам его попросил, мама.

— Даже так, — произнесла она.

— Он… он — воплощение всего, что присуще солдату, — Рейн запнулся при попытке защитить человека, к которому не испытывал ни любви, ни симпатии. — Если причинить ему боль, чтобы доказать правоту или научить меня чему-то, то это ничему не поможет и только навредит Падшим.

— Значит Элли, — теперь её голос перешёл в едва слышный шёпот. — Она что-то сказала тебе, чтобы ты отстранился?

— Элли будет такой же послушной женой, как мой дядя — солдатом, — заявил Рейн. Его шея так напряглась, что когда он говорил, голова слегка покачивалась.

— Ты говорил с ней об этом, — Мама Мэзерс наклонилась, приблизив своё лицо к лицу Рейна, и тот закрыл глаза. — Побег?

— Мы оба знаем, что никому не сбежать, — произнёс Рейн.

— Тогда где же ты был, Рейн? — спросила она.

В ответ он не смог произнести ни слова.

— Тот, кто не может ответить на мои вопросы, не солдат, — сказала она. — Если я не дождусь от тебя ответа, пока ты стоишь прямо передо мной, то не оставлю тебя даже на разведение. Мы заберём твой разум и личность, или же отнимем твои яйца.

— Я слаб, — сказал Рейн. — Я буду твоим солдатом, но сначала мне нужно со многим разобраться.

— У тебя был целый год.

Точно так же Ли отвечал Напрасной Любви.

— Я собираюсь убить людей, которые испытали триггер вместе со мной. Надеюсь, я смогу забрать их силу.

Её рука коснулась щеки Рейна.

— У тебя ограничение по времени, — сказала она.

Рейн напряженно кивнул.

— Я буду следить, — сказала она.

Он снова кивнул.

После этого наступила тишина.

— Можно я пойду, мама? — спросил он.

— Рейн, — донесся с кровати голос. Еще более эфемерный и призрачный, чем раньше. Услышав голос, Рейн почувствовал дрожь. Почувствовал, как слова заползают ему в голову.

Пружины кровати заскрипели, и Мама встала, опираясь на столбик балдахина, чтобы не упасть. Рейн отвёл взгляд. Она поднялась с кровати только сейчас.

— Рейн, — повторила она. — Посмотри на меня.

Он воспротивился.

— Я прикажу убить тебя, если ты этого не сделаешь, — настояла она.

И Рейн посмотрел.

Он увидел только её голень и ступню, но Мама тут же вселилась в его голову. Осязаемая, слышимая, присутствующая. Её невозможно было игнорировать.

Теперь, он увидел её в полный рост. Образ стал более выраженным, более тяжёлым, насколько вообще слово «тяжёлый» применимо к хрупкой женщине. Волосы у неё были длинные, обесцвеченные сединой и растрепанные. Из-за худого, измождённого лица она выглядела старше своих лет.

Стало ещё хуже.

— Зачем тебе уходить, если мы даже не поговорили? — спросила она. — Ты стоишь там и разговариваешь сам с собой.

— Прости, мама, — сказал Рейн.

Он знал, как действует её сила, но не мог игнорировать призрака в сложившейся ситуации. Пренебрежение ей и тем, что она оказалась реальной, могло привести к его гибели.

— Всё, что я говорила тебе до этого момента, исходило из тебя самого. Я увидела и услышала многое, — произнесла она.

Рейн терпеть не мог, что приходится видеть её, слышать её. Ненавидел осознание того, что всё происходит на самом деле.

— Ты должен знать, что это абсолютная истина, божественная и дьявольская одновременно, — сказала она. — Страхи. Данное тобой обещание.

— Да, мама, — сказал он.

— Каждый раз, когда ты будешь думать обо мне или упоминать меня, я буду рядом. Я буду знать, где ты, и прослежу, что ты делаешь. Я подведу итоги и вынесу приговор. Ты будешь вспоминать обо мне, когда молишься, просыпаешься и ложишься спать. Когда стоишь на коленях у своей постели. Перед каждым приёмом пищи.

Рейн напряженно кивнул.

— Прошли годы, — сказала она. — Ты думал обо мне всего лишь несколько раз в день. И я решила, что нам пора заново познакомиться. У тебя есть миссия.

— Я убью свой кластер.

— И будь верным солдатом. Думай обо мне, — сказала она. — Если ты этого не сделаешь, сам знаешь, что произойдёт.

— Да, мама, — сказал Рейн.

— Элли. Твои дядя и тетя. Эрин и её семья. Тогда ты меня больше не увидишь. Зато увидишь многое другое.

— Да, мама, — сказал Рейн.

— А теперь поцелуй меня.

Она не стала наклоняться, и Рейну пришлось привстать на цыпочки, чтобы ткнуться ей в щёку. Он ненавидел это прикосновение, ненавидел, насколько сильнее она проявилась перед его внутренним взором. Насколько сильнее укоренилась в нём.

Он ненавидел всё.

— Теперь иди, время уже позднее.

Он выскочил из комнаты, скрежетнув дверной ручкой. На выходе он чуть не столкнулся с Элайджей. С усилием ему удалось притормозить.

На сгибе руки Элайджа держал таз с водой, в котором плавала губка. На его лице играла легкая улыбка, едва заметная сквозь окрашенные в белый цвет длинные волосы. Достаточно длинные, чтобы ниспадать на его плечи.

За этими волосами виднелись молочно-белые глаза. Причём не для показухи. Рейн не врезался в Элайджу и не расплескал воду только потому, что вовремя увидел его трость.

— Элайджа. Проводи Рейна до двери, пожалуйста. Кажется, он нетвердо стоит на ногах.

— Да, мама, — Элайджа пошарил рукой и нащупал поверхность комода, чтобы поставить тазик.

Рейну не требовался эскорт, но и отказываться не хотелось. Мама Мэзерс…

Рейн вздрогнул, когда она появилась в другом конце коридора.

Фигура издала тихий смешок.

Элайджа нащупал его руку и крепко схватил.

Слепой повёл зрячего, и Рейн пошёл за ним. Как только рядом оказались перила, он ухватился за них в качестве опоры, и чтобы удержать Элайджу от падения, если тот оступится.

— Только виноватые расстраиваются так же, как ты, — голос Элайджи звучал мягко, нежно и опасно.

Рейн не ответил. Он сосредоточился на лестнице, стараясь не думать…

В конце пролёта появилась Мама Мэзерс.

Рейн очень хорошо умел контролировать свои мысли, но всё пошло насмарку. Теперь хватало даже подумать о том, чтобы не думать о ней. Это состояние могло продлиться недели или месяцы.

— Это тяжело, я знаю, — произнёс Элайджа. — Первые несколько лет мне было трудно.

Они спустились по лестнице и Рейн увидел опустевшую гостиную. Не считая кротких женщин, что выполняли в белой хижине роль прислуги. Они убирали бутылки и стаканы.

— Я исправился сам, когда получил силы, — сказал Элайджа. — Поставил перед собой зеркало, посмотрел в глаза, и приказал себе наслаждаться этим. Чтобы мне нравилось, когда моя собственная мать на расстоянии одной лишь мысли. Чтобы хранить верность.

Когда Рейн услышал слово «мать», в гостиной появилась Мама Мэзерс. Её мимолетные образы сохранялись секунд пять или десять. Она крутила головой, оглядываясь вокруг себя, или же смотрела на Рейна.

— Мне жаль, — Рейн сам не понял, зачем это сказал. Опасные слова. — Мне жаль, что тебе пришлось зайти так далеко, чтобы обрести верность.

Не лучшая речь, но он плохо соображал.

Пальцы Элайджи впились в руку Рейна.

— Я больше ничего не вижу, Рейн. У моих глаз нет силы.

Рейн кивнул. Они уже стояли у двери, но Элайджа не отпускал его.

— Хотя что я говорю? Мои слова обрели больше силы, чем раньше. Всё, что мне нужно сделать, это приказать тебе, и ты сам захочешь этого. Я мог бы сказать тебе, чтобы ты радовался наихудшему из наших наказаний, и ты радовался бы, потому что таким образом послужил бы Падшим и Маме.

Снова появился её образ. Она стояла снаружи, в ночной рубашке, с развевающимися на ветру волосами.

— Как я сделал для Лаклана, — заключил Элайджа.

— Знаю, — кивнул Рейн. — Но мне это не нужно. Я не хочу этого.

— Хочешь ты этого или нет, ни на что не влияет, Рейн, и никогда не влияло. Не разочаровывай маму.

Он отпустил руку Рейна. Тот, спотыкаясь, сбежал вниз по лестнице.

— Будь осторожен по пути домой, — сказал непринуждённым тоном Элайджа. — Должно быть, уже стемнело.

Рейн прошёл мимо ворот, мимо Нелл и Джея, которые до сих пор стояли на страже.

Они начали приближаться к нему, и на мгновение из-за пронзившей Рейна вспышки паники, его руки окутала сила. Нелл с Джеем остановились, и Рейн отошёл ещё на несколько шагов.

— Прости, Человек Дождя, — сказал Джей. — Я знаю, тебе хреново.

— Не наделай глупостей. Ни к чему хорошему не приведёт, — голос Нелл звучал менее сочувственно.

Рейн покачал головой, повернулся и побежал прочь по тёмной, едва освещённой грунтовой дороге.

Когда вокруг никого и ничего не осталось, он склонился над канавой и опорожнил желудок. Вкус во рту походил на смесь всех консервантов в тех сладостях, которые Рейн жевал, чтобы подольше бодрствовать и составить компанию Эрин. Это напомнило ему о Сейре, то есть о Тиме, отчего желудок сжался ещё сильнее.

Мама Мэзерс мелькнула у него в голове. Она стояла выше по дороге, наблюдая, как он выпрямляется.

Пошатываясь, Рейн прошел мимо неё.

Он не смог вернуться домой. Слишком далеко.

Его мастерская. Она располагалась неподалеку. В темноте пришлось пробираться наощупь. Рейн вошёл, поднялся по лестнице и рухнул на пол, как только за ним закрылась дверь.

Он не сразу заметил, что свет был включён.

— Рейн, — окликнула Эрин.

— Не надо, — ему не хотелось, чтобы она видела его таким.

Она опустилась на колени рядом с ним, и он помотал головой.

Ей не хватило сил, чтобы сдвинуть Рейна с места, но когда он понял, что она делает, у него не осталось сил сопротивляться. Она притянула его к себе ближе, так что голова Рейна оказалась у неё на коленях.

Эрин погладила его по волосам и шикнула.

Мама Мэзерс стояла над ними, наблюдая, но Рейн не смог заставить себя рассказать об этом.

И сон о кластере стал милосердным избавлением, унёсшим сознание Рейна прочь.