Одна комната, две двери и… просто обычный мотельный номер с единственной двуспальной кроватью в отдалении от входа. Идентичный тому, в котором я удосуживался спать на протяжении последних дней.

Светлый прямоугольный обеденный стол, сделанный из какой-то уж больно гладкой древесины. Один стул стоит пропорционально второму, и на нём располагается девушка со светло-коричневыми волосами, спадающими до плеч.

В недалёком прошлом единственная законная наследница небезызвестной Шовехерской горнодобывающей компании. Сейчас же просто никому не известная девушка без определённого места жительства, официальной работы, персональных документов. Было бы всё настолько плохо, если бы не являлась для меня другом.

Я знаю её с десяти лет. Яркая, жизнерадостная, никогда не унывающая. Её искренняя улыбка хоть и не влияла на меня должным образом, как это было с её родителями или другими мальчиками её возраста, но зато прочно закрепилась у меня в памяти.

Не побоюсь такого слова, но я был слишком жесток к ней. Имея однозначные проблемы с банальным сочувствием к ближнему, я поступал так, как считал «правильным». Несложно достроить неполную картину и понять, что понимание правильности в тогдашней моей голове было сильно искажено, сильно перелопачено, сильно гиперболизировано, и сильно максимизировано.

И мне неприятно смотреть на то, что я вижу перед собой. Существовавшие когда-то чёрные мешки под глазами, сотворённые словно из чернил осьминога, уже не были столь заметны, понемногу уходили, исчезали. В мимике ничего хорошего также не было замечено. Улыбка отсутствует, не оставив даже и намёка на ту прежнюю лучезарность. Голос тихий и немногословный. Часто проявляющиеся до этого на свет эмоции если сейчас и показывают себя, давая осознать, что их обладатель ещё не до конца сдался, то уже далеко за гранью чего-то понятного, привычного.

Она была другой.

С самого начала нашего воссоединения, произошедшего в конце июля этого года, она уже не была той, которой я её помнил.

Немного отстранённая, словно витающая в своих мыслях, она всё так же давала конструктивные и дельные советы, но будто с некоторой неопределённой неохотой, будто в промежутке между моим попаданием в эту галактику и нашим воссоединением с ней случилось что-то очень нехорошее, очень плохое и настолько повлиявшее на неё и, возможно, её психику, что она окончательно впала в…

Вместо того чтобы надумывать надуманное, и таким образом всё сильнее вкатывая самого себя в тщетные затуманенные дебри, в которых существует непрозрачный шанс затеряться и никогда так и не вернуться, я обговорил с ней насчёт всего, что меня так или иначе волновало и, соответственно, интересовало.

Сначала, когда я вернул уборочный инвентарь на место вместе с потеплевшим пивом, то спросил у мистера Дубова насчёт звукоизоляции; он ответил, что её достаточно, чтобы не слышать полурасслабленную человеческую речь, в чём я уже не раз убедился.

После этого, когда только вошёл в номер предварительно постучавшись, я спросил её о желании со мной говорить. Она ответила положительно, и я закрыл входную дверь на ключи. К счастью, на данный жест она отреагировала изначально очень настороженно и уже было начала отодвигаться… как я ей объяснил, что это было простой мерой предосторожности, дабы нас никто не подслушивал.

Почему к счастью? Потому, что, видя её реакцию, в голове моей начали складываться определённые пазлы, встающие на свои символические места. Именно с того момента я начал сильнее идти в сторону…

— …я не хотела сообщать ему об этом… Но… Я… я… случайно…

Её голос всё сильнее терял хватку, но она держала себя. Глаза, основываясь по внешнему виду, кто-то ранее явно старательно так тёр, а щёки были красными, опухшими… Плакала недавно. Но несмотря на это, скорее всего, на в некотором роде успокоение, влияло наличие у неё в комфортно прижимаемых руках у груди полосатого чёрно-белого кота, который довольно вибрировал и никак не собирался уходить из объятий. Судя по виду, его тогда недавно вымыли и накормили.

— Я понимаю, — спокойным тоном начал я. — Случайно сказала то, чего не стоило. Все мы ошибаемся, Берта. Это нормально. Ты виновата, что, не подумав рассказала о том, что мы двусмысленно занимались сексом. Двусмысленно потому, что я не питал к тебе чувств, а ты. — покрутил я ладонью и негромко закончил: — как понимаешь, питала. Конкретно в этом уже я тебя не виню.

— Да, я… — тяжело вздохнула она. — Я виновата. Мне с самого начала стоило… расставить границы и… Я не хотела, чтобы он… узнал о наших с тобой…

— Прошлых действий, и, если коротко, то о факте наших неоднократных физических близостей, — подсказал я.

— Верно… — не смутилась она и на унцию. — Я… Он был так расстроен… Он не кричал на меня, не орал и не бил, но его лицо так ярко описывало его… настроение… Майк, — подняла она взгляд. — ты ведь… никогда ранее не пил безалкогольные напитки… С чего вдруг тогда решил?

— Ясность ума мне сегодня была необходима.

— И ты… никогда до этого не засиживался допоздна в патио…

— Подглядывала? — спросил я и так зная ответ. — Ну, я ведь если и ходил во внутренний участок, или как ты его только что назвала, в патио, то только чтобы покурить, не мешая Уонке или, допустим, тебе, хоть ты и нечасто заходишь к нам. Сегодня же случай был иным, ведь мне хотелось поговорить с Бевисом наедине.

— Зачем?

— Хотел разъяснить некоторые моменты. Считай это мужским разговором.

Ответил я хоть и правдиво, но не вдаваясь в подробности. Берта умная девушка, поняла, что дальше копать не стоит, потому что иначе это будет рассматриваться как неуважение к собеседнику.

— А дальше всё пошло как пошло, — пожал я плечами — В общем, как твои взаимоотношения с ним проходят?

— Идут… нормально.

— Не обижает?

— Нет.

— Хорошо… — протянул я, начав ритмично постукивать пальцем о край стола.

Пятнадцать секунд.

— Почему… ты ведёшь себя… как… мой отец?

— Он что, интересовался теми, с кем ты близко общалась? — спросил я скорее для того, чтобы слегка разрядить обстановку, а то что-то себя каким-то допросчиком начинаю невольно ощущать.

— Нет. Мой отец ни за что бы не стал таким заниматься, — похолодел её взгляд. — Невзирая на наши с ним ссоры и взаимные обиды, он никогда, ни в коем случае не стал бы ставить за мной слежку.

Аж как завелась-то! Как посмотрю, она не так поняла меня, но, если судить по этому случаю, а также по тем, которые мне удалось лицезреть, её любовь к собственному отцу не изменилась.

— Ты как-то неправильно восприняла мои слова. Я говорил про простой интерес, ты — о какой-то слежке.

— Ладно. Пусть я буду неправа. На этом всё? Майк, если… тебе есть о чём поговорить со мной — говори. Я тебя выслушаю, и, если понадобиться, поддержу.

— Хорошо, — расслабился я о спинку стула. — Боишься ли ты меня?

— Что? — нахмурилась она левой бровью. — С чего такой вопрос?

Нет, она слишком быстро вернулась в своеобразную норму.

Но я во внеочередной раз за последние несколько дней изменил своему внутреннему компасу, который на протяжении долгих лет подсказывал мне, как я тогда считал, «верный» путь.

Протянул и опустил свою левую ладонь на правую Берты, которая сначала резко попыталась убрать руку. Но одна тихая секунда, и какого-го хрена она решает ничего не делать. Абсолютно ничего.

Здесь-то всё окончательно и встало.

И перед тем, как задать вопрос, который она может воспринять по-разному, но одинаково в плане реакции, — «положительно», «отрицательно», — я как можно аккуратнее, стараясь показать дружелюбные намерения, переворачиваю её ладонь открытой стороной к верху, соединяю наши пальцы в символический замок, и видя её максимально бледный и напуганный вид, совсем потерявший былую уверенность, державшуюся минуту, я очень тихо выдаю:

— Тебя насиловали?

Секунда.

Две.

Она, видимо, необдуманно попыталась встать с места и убежать. Я сидел ровно и не прилагал никаких физических сил, потому для меня было в новинку видеть, как она боится меня… или какого-то образа, который неосознанно проецирует на мне.

В итоге кот испугался, спрыгнул и убежал в другой конец номера. Я смотрел на неё с лицом, не выражающим какую-либо эмоцию. Она же села обратно и… неловко вернула наши ладони в прежнее положение.

— Говорю сразу, Берта, чтобы не было недопониманий. Я вижу, что ты питаешь ко мне определённые чувства. Остаточные, если судить по твоему поведению, потому что они не давали о себе знать на протяжении стольких дней. Мне приятно осознавать, что есть тот человек, которому я не безразличен, однако у меня уже есть любовь, и взаимно на твои чувства я ответить, увы, никак не смогу.

Она молчала, опустив взгляд со слегка понуренной головой.

— Но это правда, что тебя насиловали?

— Да.

Скупо ответила она, чего было вполне достаточно.

— Кто, где, когда, почему, зачем, — перечислил я вопросы без соответствующей интонации.

Я дал некоторую волю чувствам и эмоциям, которых пытался прямо-таки держать до последнего момента. И чтобы её не испугать, пока продолжал терпеть этот невыносимый гнев от осознания, что мою, блять, подругу, изнасиловал, а может быть даже изнасиловала группа каких-то уёбков, которые…

— Если я тебе расскажу, ты… пойдёшь и убьёшь их?

— Да я, блять, прямо сейчас готов… — встал я со стула, как меня неожиданно резко дёрнули за руку.

Я чуть не упал. Настолько загорелся плотоядным желанием, что позволил этому случиться. А ведь в другой ситуации я бы запросто смог ответить… хрупкой девушке… Да уж…

Опустил на стол другую руку, дабы не упасть, как понимаю, что лицом к лицу столкнулся с Бертой.

— Послушай меня, Майк. Я не знаю их. Не знаю кто они и откуда. Первоначально, когда я оказалась в этом месте, меня защищали Бевис и твой дядя. Нам приходилось выживать в совершенно незнакомых условиях. Другой язык, другая культура, другие люди... Мы не спускались в преступность и не грабили людей. Я тебе рассказывала, что у нас были припасы, была одежда. Но, как ты прекрасно знаешь, не всё бесконечно. Находили вещи на помойках, на этих вонючих свалках…

Её лицо заметно исказилось в брезгливом возгласе.

— Жили в лесу и на добытом в мусорных мешках трудились учить местный язык и понять кто здесь живёт. И вечером одного дня мы вновь шастали в окрестностях одной из городских свалок. Проблема бездомных окружала и нашу родину, но здесь она очень заметна. Для тебя, надеюсь, не секрет, что в неогороженных и неохраняемых местах с огромнейшим количеством всех видов отходов, обитают спущенные на самое социальное дно люди.

— Не секрет.

Она одним движением позволила мне вернуться на место, хотя я сам бы догадался до этого. Этот её жест напомнил мне черноволосую…

— Свалка граничила с жилыми зданиями, что были заброшены. Через них мы возвращались обратно в безопасное место, в котором укрывались некоторое время. Я забыла… что-то… уже не помню.

Одиннадцать секунд.

— Вернулась… Меня… ударили по голове, и… когда очнулась, не сразу сообразила, что валяюсь среди пустой, пыльной, серой, грязной комнаты… что моя одежда вся изорвана… а моё тело…

Ранее проявленное стоическое поведение на протяжении всего рассказа медленно, но уверенно шаталось, пока под конец оно и вовсе не исчезло.

Берта захныкала.

Я не сдержался. Не смог спокойно смотреть на то, как ей больно. Встал на ноги, подошёл к ней, желая обнять, как она самолично протянула свои руки, и прежде, чем позволить себе полностью утонуть в слезах, поддалась, и только удостоверившись в крепкости объятий, заревела как маленькая потерявшаяся в лесу девочка. Хотелось защитить её, или хотя бы успокоить и заверить, что всё будет хорошо.

Не думаю, что она расскажет мне дальнейшие подробности. Как спрятала сей факт перед Бевисом, дядей… если, конечно, всё же смогла спрятать. Я уверен, что Бевис не знает об этом. Не знает о том, что случилось с ней. Но вот дядя… Возможно что-то да предполагает.

Он человек, — несмотря на его подаваемое отстранённое поведение, — который привык за всем всегда следить, знать причинно-следственные связи и понимать всю расстановку сил. Поэтому не думаю, что он бы оставил изменившееся в одночасье поведение Берты в стороне и не предпринял хоть какие-то меры.

Шрам, будто безвозвратно рассекающий её подбородок на две половины, скорее всего достался именно из-за того события. Сама она, чего стоит признать, отлично скрывала эту ужасную ношу от других. Но почему-то именно сейчас я окончательно смог заметить и даже раскрыть её? Неужто намеренно пыталась показать мне, намекнуть? Чтобы зачем? Поговорить? Выговориться? Почему именно я? Потому что доверяет?

Нет, я уж точно не тот человек, которому нужно открываться.

Не могу сказать, что хорошо её знаю. Мы многим делились друг с другом, передавали. Идеями, размышлениями. Конечно, она больше меня была заинтересована в передаче, но я старался не отставать, не обременяя её и своё время скучной и однообразной предрешённой жизнью.

Может быть, я её когда-то любил. Может быть, и сейчас что-то чувствую, ощущаю. Однозначно ценил её, уважал. Были, конечно, моменты раздора и трудностей, но мы вместе их преодолевали. Я был жёстким с ней. Неоправданно жесток. Но я никогда не смел поднимать на неё руку. Никогда и не посмею.

Мне… тяжело принять её нынешнюю. Признаться честно, я вообще никого не могу нормально принять. Их взгляды, мировоззрения… не нравятся мне. Плохо это или хорошо, они не удовлетворяют моим убеждениям.

Уонка трудный человек. Всегда старается во всём разобраться, везде преуспеть и всё на свете знать. Она слишком любопытный и одновременно любознательный человек. Отсюда вся сложность — ей есть что сказать в ответ на мои слова, причём в большинстве случаев, стыдно это признавать, но она права. Немного, умеренно, сильно, но права.

Берта, в отличие от вышеназванной, не горела желанием познавать всё, что только попадётся ей под руку. Это обусловлено тем, что при рождении, получив над собой предрешённую роль, человек добровольно заключает себя в невидимые рамки. Он начинает исходить сугубо в границах отведённой ему роли. Так, возникнув изначально во влиятельной семье, она приняла свои обязанности как данность и усердно готовилась к тому, что однажды власть семьи окажется в её руках.

Рассказывала мне, что от рождения имела удивительно быструю реакцию на внешние слуховые раздражители, которая подкреплялась памятью в этой же области. Чувствовала музыку, словно тонко и мастерски настроенный инструмент… Отец её не жаловал, но мать хотела, чтобы она в итоге продолжила вести их бизнес.

Шли годы, сменялись сезоны… и мать умерла. Отец не ограничивал Берту в желаниях, думая, скорее всего, что та найдёт свой смысл жизни в музыкальном ремесле.

Но она выбрала компанию и семью. Выбрала идти по стопам своих предков.

Я по сей день не понимаю с чего такой выбор. Она ведь всегда жаловалась на тяготы, которые только-только начинали ложится на её плечи. Шутила насчёт ответственности, чтобы разрядить обстановку. Нелестно отзывалась о подчинённых, которые только понемногу входили в состав её группы.

В возрасте, в котором она обучалась в частной школе для богатеньких отпрысков, пока я каждый день гнил на одной территории и иногда выезжал на открытое стрельбище, она жаловалась и жаловалась на своих родителей, жаловалась и жаловалась на прислугу, других детей… Я молча слушал её, лишь изредка кивая для вида…

Но то было давно. Очень давно. Сейчас же я рассказываю про определённый промежуток.

Мои устоявшиеся принципы были недействительны по отношению к тем, кого я уважал, кто являлся для меня дорогим человеком. Ранее, когда у меня появлялось что-то наподобие привязанности к определённому индивиду, я вырывал это с корнем, не желая больше прикасаться к этому «нечто».

На данном отрезке времени я маленькими шажочками, но начинал всё меньше и меньше отталкиваться от этого понятия, давая спуск собственным чувствам, из-за чего не раз со мной происходили, будут происходить моменты, когда вроде бы необходимо поступить более целесообразно, более человечно, но, когда я настолько впадаю в тягостные раздумья, настолько не понимаю, что вообще происходит, будто контузию от выстрела фугасного гаубичного снаряда, произошедшего рядом словил... В такие моменты я постоянно ощущаю себя беспомощным.

Но я ушёл далеко от сути. Сейчас перейду в раздел «настоящее время», а то что-то плохо рассказываю…

Поведав мне ужасную правду, Берте требовалась поддержка. Она её получила. Мы где-то с минут двадцать обнимались, пока она не успокоилась, и в конечном итоге не уснула прямо у меня на руках.

Я не страдал от нехватки базового понимания человеческих чувств, поэтому раздел её до футболки и нижнего белья без стеснения и пошлого намёка. Убрал в сторону одеяло и аккуратно уложил её на двуспальную кровать, после чего укрыл до головы.

После этого я где-то на часа два-три разлёгся на диване, размышляя. Когда закончил, то подошёл в последний на сегодня раз к Берте. Думал ни о чём, как взгляд зацепила сложенная втрое бумажная газета. Взял её в руки, чтобы получше рассмотреть.

Вроде бы ничего интересного, но в одном из новостных столбцов упоминалась недавно проведённая выставка некоего синерджийского известного художника.

Меня не интересует искусство. Не спорю, что оно приносит в жизнь в некотором роде неповторимое дополнение, является важной частью культурного наследия всего, что только существует во Вселенной, однако практической пользы в том деле, которым я живу, оно не предоставляет.

И какого моё было удивление, что заметки, написанные где-то рядышком, на краю, на полях, были добавлены Бевисом. Его почерк я точно ни с каким другим не спутаю. Спокойно признаю, что иногда пользовался его конспектами и списывал практические работы, потому прекрасно знаком с этой его чернильной манерой.

«Ему интересно изобразительное искусство или художник? Интересно…», — подумал я про себя перед тем, как окончательно покинуть номер. Напоследок бросил уставший взгляд на полосатого кота, который спал с хозяйкой в обнимку.

На выходе меня встретил Патрик.

— О, мой верный слуга вернулся! — скривил я улыбку, закрываясь фальшивыми эмоциями. Ещё не до конца отошёл от правды, которую мне поведала Берта. — Сколько здесь стоял?

— Один час, пятьдесят две минуты, три секунды и четыреста пятьдесят одну миллисекунду, — безо всякой мишуры отрапортовал он.

— Хм… Понятно-о-о… — с задумчивым видом протянул я. — Но в следующий раз говори строго до миллисекунд, хорошо? А то могу и не вытерпеть выслушивать столь огромные временные значения.

Улыбка, улыбка.

Патрик, будто думая, не сразу отвечает:

— Вас понял, Майкл.

— Что ж, отлично! Я сейчас в свой номер.

Вошёл, где с включённой лампой не так давно работала Уонка. Сейчас же она, сидя на стуле, опустив голову на локти, которые были поставлены на край кровати, дремала, если судить по закрытым глазам, к коим я прикоснулся, дабы проверить их шевеление.

Чтобы избежать различных недопониманий, я разбудил её, как она резко подпрыгнула, и то ли машинально попыталась что-то нащупать в левом рукаве белой футболки с длинными рукавами, то ли намеренно… Хрен знает.

Только через время я пойму, что хотела она достать именно штык-нож.

— Ты как, соня? — постарался я по-доброму хмыкнуть.

— Соня?.. — как-то коряво просипела она. — Я не соня. — и нахмурилась.

— Ага… Ты и правда выглядишь соней, — моя улыбка смягчилась, становясь почти сочувствующей.

Она проморгала, убирая в какой-то мере тупой взгляд, и взяв с тумбочки салфетницу, взяла несколько штук и приложила к глазам.

— Как операция? — взглянул я на Бевиса, который мирно сопел; ноги у него, конечно, теперь выглядят не то чтобы отлично.

— Закончилась… — вяло встала она со стула.

Попыталась скорее, потому что едва ли не упала, если бы я не предотвратил возможный несчастный случай. И даже руку не подставила, как обычно это делают все падающие.

— Спасибо… Слушай, я спать. Ты со мной?..

— Против.

— Почему? — прищурилась она.

— Бевис здесь, Берта там, — большим пальцем указал я на стену, которая находилась сзади. — дядя ещё дальше… Да и ты серьёзно будешь его перетаскивать, когда у него всё только-только обработалось? Я бы не стал этого делать.

— Ну и я тогда же.

Отпустил её после того, как она жестом показала, что всё хорошо.

— Сначала умойся первой, потом я следом. Останусь здесь. Ты же пойди к Берте. Думаю, она не будет против твоей компании.

Уонка ничего возражать не стала. Пожала плечами и сказала: «Почему бы и нет».

Как я умылся следом за ушедшей, пожелавшей мне спокойной ночи, попросил металлического встать где-нибудь в углу комнаты и следить за тем, чтобы меня собственный друг не попытался убить. Так, на всякий случай.

Закрыв входную дверь и выключив свет, мгновенно оказался в кровати. Только и делал, что просто глядел в потолок с подставленными под голову руками и думал обо всём. Об инциденте Берты, Бевиса. Потом плавно перешёл к маме. О том, каким она была человеком… к отцу…

«Потом… После… Позже…».

Так и уснул я крепким сном.