Одна комната, четыре стены, две двери, и единственный выход. С металлических труб, хаотично ступающих и давно утративших свою небывалую новизну, ничего не шло; вся когда-то шедшая вода в этом гиблом и забытом районе перекрыта, как последний шанс блондинистой девушке выйти отсюда живой.

И нет, я не буду поливать её водою или другими жидкостями.

Ни в коем случае.

Я просто хочу получить ответы на вопросы. Только и всего.

Помещение двадцать пять на двадцать пять футов, высота хрен знает сколько, но если я, допустим, прыгну, то об потолок точно не ударюсь. В центре по отношению к выходу, расположенного пропорционально в середине одной из стен, стоят два прочных и некомфортабельных металлических стула с подлокотниками, которых я надыбал в одном из заброшенных складских ангаров в глуши не совсем далёкого хвойного леса.

На этих квадратных сиденьях располагаются две молодые девушки, туго привязанные по ногам, рукам, а также спиной к спинке с помощью капроновых верёвок, спизженных также из одноимённого места, упомянутого немного выше. Перед ними в четырёх футах располагается прямоугольный деревянный стол, немного скрипучий, еле держащийся на немного согнутых ножках, но неубиваемый настолько, что каким-то образом умудряется удерживать целый набор для моих привычных игр, а также одну из трофейных штурмовых винтовок, которыми с нами любезно поделились умершие маргиналы.

Я не без странного колющего чувства внутри груди смотрел на одну из насильно приглашённых гостьей. На голове её надет мешок из дышащего, но плотного куска ткани, так же, как и на другой, взгляд на которую порождает желание сломать, со всей силой изорвать… Но пока я держусь. Пока.

— У этой, — указал я ладонью на черноволосую. — сними только мешок. Аккуратно. — негромко и весьма отстранённо пробормотал я, никак не заботясь о том, как именно я говорю.

Патрик, находящийся всё это время позади девчонок, немедленно подошёл к упомянутой и бережно схватил мешок по краям и приподнял, позволяя теперь без каких-либо предположений увидеть выражение лица.

Глаза закрыты тканевой повязкой, в рот вставлен голубого цвета кляп, взятый из ящика с инструментарием извращённых мыслями людей, и по её немного бледноватой чистой коже стекаются капельки пота. Сама она не шевелится, и голова повёрнута ровно вперёд, как если бы пыталась смотреть на человека, виноватого в том, что оказалась в таком вот нелицеприятном положении.

Я никуда не спешил. Вернулся ко столу и продолжил чистить оружие, буднично напевая утробным бормотанием наступательные песенки. Чистил алюминиевую ствольную коробку, потом плавно переходил сначала к каналу ствола, газовой каморе, стальному поршню, затворной раме и к самому затвору. Далее убеждался в сухости всех составляющих, тщательно осматривал под светом фонарика; там, где что-то было немного пятнистым или тусклым — вытирал старательно, с особой осторожностью и аккуратностью. И как только проверка кончилась — я перешёл к смазыванию всех деталей.

Как мне когда-то говорил один из инструкторов, когда я ещё только-только учился военному ремеслу: «Влага — главный враг всех ручных пушек, и только скрупулёзная чистка сможет уберечь тебя от внезапной потери твоего верного товарища». И с ним я могу согласиться, хоть иногда я всё же срал на его слова и стрелял даже тогда, когда не был полностью уверен во внутренней чистоплотности винтовок, с которыми мне доводилось иметь дело.

И в какой-то момент мне надоело делать для чего-то вид, что абсолютно наплевать на них. Просто опустил винтовку, как только закончил её обслуживать, и подошёл к черноволосой. Постоял, позволил себе небольшое промедление и подумал: «Срать. Мне нужны ответы — я их получу, и неважно каким именно способом», хоть меня всё же коснулось некоторое сомнение. Неприятное и уродливое сомнение.

Прежде чем окончательно снять тканевую повязку с глаз, я как можно спокойнее, выставляя потенциально напоказ собственные благие намерения, — странно слышать подобное от похитителя, — проговорил в левое ухо:

— Сейчас я сниму с твоего лица мешающие вещи. Будь добра: не кричи, не истери, и просто покорно выслушай меня. Право говорить будет дано только постфактум, никаких там намёков или подразумеваний. Надеюсь, ты поняла меня, так что…

Отпустил я повязку, сложив её в карман. Подошёл спереди, и под внимательными глазками, не показывающих какие-либо первые приходящие на ум эмоции, я развязал с низины затылка ремень и стянул кляп. С ожиданием какой-либо хуйни очень медленно достал тканевый платок с нанесённым незамысловатым рисунком, обернул его вокруг побрякушки, и одновременно с этим встал прямо, но не близко, чтобы не показывать явного разделения положений между мной и черноволосой.

И как бы мне ни хотелось, под неопределимым и неподвластным гнётом странного и непритягательного чувства, я всё же не смог супротивиться напрашивающемуся на язык вопросу:

— Как ты себя чувствуешь… в данный момент?

Она слегка-слегка нахмурила взгляд и по-обычному, словно ситуация являлась повседневной и привычной для неё ситуацией, ответила:

— В целом, нормально. Только живот слегка стягивает… Можешь, пожалуйста, ослабить чуть-чуть?

Я посмотрел на Патрика; тот понял меня без объяснений.

Наконец сделав так, как она попросила, я вновь неактивно открываю рот, начиная издалека:

— Уо… Фиттонеса, как ты думаешь, — повернулся я к ней боком и лениво зашагал к концу комнаты. — что происходит с отрядом разведки, когда в тени от командира один из пехотинцев собственноручно строит козни… непонятного содержания? Он так же, как и до этого продолжает выполнять приказы свыше и идти по строго начерченной линии, или же… понемногу сбивается с пути, пока до командира не начинает доходить понимание, что один из его подчинённых действует сугубо в своих личных интересах?

— Он, во-первых, начнёт медленно трещать от нарастающего недоверия. Со стороны командования… бойцов.

— А потом?

— Что потом?.. — убрала она взгляд, задумчиво протянув вопрос. — Ну… или этот самый командир поставит того перед фактом и начнёт выпытывать ответы, или постарается забыть и в конечном итоге продолжит следовать командованию.

— Если же он выберет первое, а после того, как выясниться что подчинённый «хотел как лучше», но его это «как лучше» пойдёт или уже пошло боком для всего отряда, то… каким наказанием будет наилучшим? Представить перед военным судом? Никакое? Или же без суда и подробного следствия навсегда отстранить подобный провинившийся кадр?

— Я, кажется, понимаю, к чему ты клонишь, — с невозмутимым лицом сказала она.

Сколько бы я с ней не проводил времени, но то, как она иногда умудряется держаться при этом не проявляя и единицы страха, заставляет меня нешуточно чувствовать к её персоне уважение.

— И ты верно думаешь, — остановился я прямо перед ней. — Я ни в коем разе не смогу оставить тебя в покое, пока ты не дашь мне нормальные, не двусложные ответы. Ответы на вопросы, которые никак не дают мне покоя. Ни спать, ни, блять, курить нормально, ни даже думать о том, как отсюда улететь.

Взмахнул я руками, демонстрируя в воздухе какие-то невиданные раннее каракули.

— Вся эта нервотрёпка с документами, с некоторой частью которой помогает мистер Дубов, но оставшаяся часть несмотря на это всё же остаётся, ложится на мои плечи…

Я встал ровно, и нагнувшись, всмотрелся в глаза своего собеседника.

— Так что слушай меня внимательно и запоминай каждое выговоренное мною слово. Ты меня поняла, Фитто… Бля, нахуй… Могу называть тебя по-прежнему?

— Я не против, — осторожно проговорила она.

— Что ж, Уонка, начну с этого: ты узнаёшь девушку слева от себя?

Та, по крайней мере за всё время, которое я мог видеть направление её глаз, изучающе посмотрела на девушку, специально одетую в недорогую повседневную одежду, которую мне удалось купить в магазине вещей бывших в употреблении.

— Нет.

— Ну… значит для тебя это будет сюрпризом…

Улыбнулся я, но через мгновенье свело скулы и лицо перекосило в нечто одновременно и смешное, и жуткое. Несмотря на это я схватил правой ладонью самый верхний край и одним движением снял мешок с головы.

Я украдкой посмотрел на Уонку, и вместо ожидаемого наслаждения я… на секунду остолбенел. Появилось сильное желание закончить этот цирк, отпустить Женеву и извиниться перед…

И мне с трудом удалось заткнуть это желание. Один ощутимый удар кулаком об живот, небольшая заминка дабы отдыхаться, — для меня не было секретом, что единственный помимо меня зрячий человек прекрасно наблюдал за моими действиями.

Я открываю рот:

— Узнала?

— Же… нева?..

— Она самая.

— Зачем ты…

На её лице проснулся всё это время спавший на окраине сознания ужас.

Зрачки расширились, губы превратились в одну сжатую полоску, со лба полился пока ещё плохо видимый пот, конечности и само туловище затряслись, а до этого державший строгую линию поведения голос умер: споткнулся об порог, улетев в чан воды, наполненный смертельным содержанием серной кислоты, и заливаясь немыслимою агонией задохнулся; то, что осталось от его тела утонуло, осев на дне.

— …привёл её сюда, Майкл?

Закончила она вопрос, когда я подходил к столику. Взял плохо заточенный кухонный нож, заметно туповатого и заржавевшего, и повернулся к ним.

— Как-то раз с помощью своей инициативы я смог получить право на допрос одного из пленённых офицеров Империи… до того, как мне приставили моё первое отделение. Я допрашивал того индивида не за прямоугольным длинным столом, его не защищала никакая конституция, никакие несуществующие конвенции между Федерацией и Империей…

Я отвернулся к двери и сделал вдох.

— Был только я, полный пыточный инструментарий, буржуйка, несколько своих солдат за дверью, и этот самый офицер. Тридцать лет, несколько медалей, неприкрытая ненависть к Федерации… к её людям, к её культуре…

И повернулся, одаривая сидящую расслабленным взглядом.

— Не стану томить — я его убил. Причиной его гибели оказалось смертельное количество потерянной крови, а эта самая потеря началась с того, что каждое вхождение плохо заточенный ножом, как этот…

Провёл я прикрытым тканью пальцем по острию.

— Под кожу, под сухожилия, под мышцы… М-м… порождало всё более и более обширные и отвратные ранения. Это было больно, это было результативно, ведь чем хуже по характеристикам будет используемый нож, тем результативнее закончится допрос.

— Это… ужасно… — одними губами пробормотала она. — Ты действительно хочешь… резать?..

— Думаешь, я прямо сейчас стану этим заниматься? — посмотрел я на неё с нескрываемым сомнением.

— Нет… — сипло вынесла она вердикт и понурила взгляд.

Я пальцем приподнял её голову за подбородок.

— Нет, Уонка, неправильно выразился, — помотал я своею головой. — Ты вправе решить будущее своей подруги.

— Оно и так и так будет одинаковым.

— Врать не буду: ты права. Однако вправе выбирать то, как она умрёт — долго, тревожно и ужасно… либо быстро, легко и просто.

Во время того как говорил мне на глаза попалось что-то очень по совместительству незначительное, но в то же время потенциально важное. Её губы — они были сухими. У блондинки они тоже были такими, однако тогда она меня ни капельки не интересовала, — был бы даже рад, если бы та умерла где-нибудь, где её труп никто и никогда не найдёт.

Буквально за мгновение мне стало до невозможности тошно. Тошно не от запаха, витающего в комнате, а от собственных действий. Весь этот ранее невиданный цирк стал мне надоедать, и появилось куда более сильное желание перестать и просто в повседневной форме узнать все подробности. Странная переменчивость? Не то слово. Я сам в последние месяцы от себя нахожусь в удивлении… Ведь уж что-что, а Уонка, какой бы умной и непоколебимой мне не представлялась, я почти на все сто процентов уверен в том, что стоит мне нормально по-человечески её что-либо попросить рассказать, то она мне расскажет. Если захочу услышать подробности — она их тоже расскажет. Если захочу, то и конкретизированный ответ услышу…

«Долой сомнения, даёшь действия…», — пробормотал кто-то в глубине моего сознания…

Я, недолго думая, отложил нож на его законное место, отряхнулся, потянулся, обвёл всё помещение взглядом и остановился на Уонке.

— Ты, я надеюсь, поняла, что я хочу сделать, не так ли?

— Убить ты её хочешь, — вернула она самообладание.

Развернулся я на сто восемьдесят градусов, взял в руки винтовку, вставил магазин одной рукой и оттянул затвор в максимально возможное положение отпустив, тем самым дослав патрон в патронник.

— И до сих пор хочу, — прошептал я так, чтобы она чётко это услышала. — Сама понимаешь, здесь вот абсолютно по-другому никак. Да, я могу отправить её восвояси… но она-то услышала много. Слишком и достаточно.

— А если бы не слышала, то ты бы не стал вставлять это в оправдание?

Я повернулся.

— Слушай, я не хочу тебе врать. Я ненавижу её. Ненавижу за то, что она преднамеренно шла меня убивать, и убила бы, если бы ты не вмешалась. Ради каких-то своих планов… да я… Я… даже толком с ней знаком не был! Она просто увидела во мне противную преграду и сознательно ринулась ликвидировать с помощью нарезного ружья двадцать третьего калибра… Двадцать третьего, блять, ты понимаешь?

Сделал я небольшую паузу, дабы выдохнуть, и продолжил:

— И я убью её, просто потому что так желаю, понимаешь?

— И ты даже не будешь придерживаться своих слов, сказанных ранее?

— Каких? — искренне не понял я.

— Слов, что мне в любом случае придётся ответить на твои вопросы, и что звёздочка отсюда не уйдёт, что вид её будущей смерти ложится только на мои плечи — быстро, или медленно.

— Ну… да. Примерно так.

— Так не будешь? — рассеянно повторила она.

— Придерживаться? — сухо уточнил я.

— Да.

— Слушай, мне бы хотелось… Хотя… чего здесь сознанием-то кривить… Я изначально хотел позабавиться с ней в физическом плане. Не изнасиловать, ты не подумай. Я имею принципы… они держат меня и дают мне определённые права, однако они сейчас прозрачны… хотя мы сейчас не об этом. Ну, допустим, прижечь где-нибудь, оторвать, вырвать, и так далее. А сейчас, смотря на…

— Меня.

— Да, на тебя… — многозначительно промолчал я. — В общем, я не хочу к этому прибегать. Не хочу просто делать всё это при тебе, да и отыгрался я уже на маргинале, которого мы взяли в пленение. С лихвой хватило его. Ну и вот… как видишь, не хочу я, отвратно мне, и вообще, странно себя чувствую.

— Ты мне всё это рассказываешь, чтобы как-то себя оправдать? Знаешь ли, Майкл, если это правда, то мне придётся пересмотреть твою кандидатуру, — шутила она с серьёзным лицом.

— Возможно, — не стал я отрицать, как и отвечать на её колкий комментарий. — Но я чувствую, что… всё же нет. Я просто понимаю, что действую несправедливо к тебе, потому решил, что пора закручивать винтики на свои места.

— Я вижу, что ты хочешь со мной поговорить, и, в связи с этим, позволю. Но не сейчас. Не в этом месте и не сейчас.

— Я понимаю.

— Тогда… — как-то горько улыбнулась она, и зажмурив глаза, отвернула голову как только могла. — делай что должен…

Я поднял винтовку, держа её за рукоять. Направил выход ствола на прикованную к стулу фигуру, которая всё прекрасно слышала, но ничего не видела, как и не могла ничего сказать. Поймал в механический прицел место, где находилось сердце, и выстрелил, не почувствовав ничего.

Уонка…

Отпечатался в потёмках памяти тихий плач, сознательно беззвучный, как крик, которого не слышит даже абсолютный вакуум.