Последние остатки былого разума канули в лету, как только на горло бедняги воткнулся хорошо поставленный взмах стального ножа, заточенного до самого кончика.

Изо всех новосозданных щелей не переставала бежать перемешанная несколькими видами кровь. Туловище его обуглено и почти что обожжено до такой степени, что даже небольшой закуток с минимальным диаметром в дюйм было невозможно разглядеть и как-нибудь найти. Ногти вырваны. Глаза выкалены и сейчас свисают в примерно двух дюймах от их естественного расположения. Перерезанные уши валяются на грязном от наших игр бетоне.

Раздаётся последний живой булькающий хрип, прежде чем ещё секундой ранее живой маргинал, полный несоразмерных сил на крики, опускает изуродованную голову, тем самым окончательно прекратив что-либо чувствовать и ощущать.

На всю эту картину я смотрел с каменным лицом, как если бы снаряжал винтовочный магазин бронебойно-зажигательными патронами. Мне не было жаль его, потому что на всё в большинстве своём необходимо всегда отвечать соответствующим образом, и если ты проявишь хоть малейшую слабину, выставив напоказ сомнение или кратковременное нежелание, то жертва надавит на это. Надавит таким образом, что ты или не сможешь продолжить, или потеряешь драгоценное время, а потом ещё и будешь себя за это порицать и осуждать.

Этот ублюдок участвовал в операции по штурму моего дома, находясь в составе таких же маргиналов, как и он сам. Их целью являлось как минимум пленение, а как максимум последующий расстрел всех тех, кто находился в здании. Они бы в любом случае не оставили от нас ни единого живого места, так как действовали в интересах всё того же Гробовщика, находящегося на данный момент под хорошо оборудованным заточением.

Именно из-за этих небольших факторов, сложившихся в конечном итоге в один полный, я и не отказывал себе в удовольствии спустить всю злобу, весь накопившийся стресс и раздражение на этом мужичке. Ведь в ином случае, не отправь я Патрика за Бертой, этот ублюдок, не кривя сознанием, поступил бы в точности так же, по крайней мере с моей очень тепло любимой подругой. Может быть, не столь жестоко, но… изнасилование всегда являлось для меня самым худшим человеческим преступлением за всё прожитое мною время. Всем сознанием ненавижу насильников, потому что само понятие столь ужасного надругательства над женщинами, в большинстве случаев слабыми и красивыми созданиями, меня всегда отталкивало. Да даже несмотря на какие-либо внешние или внутренние признаки, я всё равно никогда и ни за что не стану лояльным к этому, — что, впрочем, никак не отталкивало меня от пыток над женщинами, которые либо пытались меня убить, либо шли в атаку вместе с имперцами.

И ко всему прочему, от этой уродливой жертвы инбридинга, помимо морального удовлетворения, я также получил очень интересные сведения, подкреплёнными несколькими фактами. Именно они, касающиеся одной незамысловатой особы в лице той, кто для меня является едва ли не всем, что останавливает меня от гнусных мыслей по поводу суицида, в большей степени и усиливали моё желание довести этого ублюдка до неописуемой агонии, — к чему я всё же преуспел.

Я вновь подошёл к сидящему на стуле трупу, у которого к металлической спинке привязаны руки, а к ножкам — его ноги, и прощупал пульс, никуда не убирая прямой охотничий нож и карманный фонарик, придерживаемый зубами. Так, на всякий случай.

«И… Нет, точно мёртв», — отошёл я на несколько футов назад.

Снимая строительные перчатки, я повернулся к стоящему позади Патрику, любезно протянувшем мне стиранное полотенце, которое ещё не так давно, — а это примерно три месяца назад, — имело синий цвет, но которое после неоднократных пыток перекрасилось в подобие фиолетового. Я никогда не интересовался тем, как они получаются в ходе смешения, так что немного удивился, но виду не подал.

— Слушай меня внимательно, Патрик, — начал я негромко, вытирая с лица кровь. — Уберёшь труп по правилам; выделения же можешь не трогать — смысла не вижу. После того как закончишь… возвращайся к мотелю пешком. Ты же не против? — вгляделся я в его зрительные сенсоры, которых не было видно.

Проходит секунда.

— Нет, Майкл.

— Пистолет при себе? — решил я на всякий случай спросить.

Он приподнял серую куртку; из-под неё отчётливо засверкала штампованная сталь пистолета, прикреплённого к туловищу с помощью нательной чёрной кобуры.

— Ладно, можешь больше не светить, — показал я ему отказный жест.

В итоге с пленником я провёл где-то около шестнадцати часов, десять из которых потратил на в какой-то степени дискомфортный сон в машине. Ух… до сих пор шея ноет… это точно тебе не в уютной кроватке спать… С него узнал много интересной информации, которую хорошо было бы куда-нибудь записать, чтобы не забыть, но я не зря взял с собою Патрика, безостановочно зафиксировавшего весь длительный процесс, походящий своим мотивом на подобие приятной беседы.

— Майкл, позволите ли вы задать мне вопрос? — подошёл ко мне он, когда я закуривал вторую сигарету облокотившись о корпус автомобиля.

— Смотря какой, — немного потряс я палочку, сбрасывая пепел.

— Отколовшаяся группа синдиката, — начал он говорить весьма приятным тоном. Ему бы динамики получше подыскать и тогда вообще шик да блеск будет. — Умерший имел к ней неразрывное отношение, но также упомянул проданные рации с бесшумным пистолетом, ранее использовавшиеся нами, отчего исходит ещё одна деталь — ваша любовница, Уонка, как-то связана с этим.

— Меня это тоже заинтересовало… — выдохнул я. — Знаешь, будто от меня всё время скрывает какие-то махинации.

— Какие предпримите действия?

— Ну… если говорить ещё о ней, то… я что-то в последнее время совсем позабыл о том, что не так давно, а именно ещё один-два месяца назад, меня настораживало её… не знаю, как сказать…

— Подспудная деятельность, инициируемая в неизвестных целях, — на этот раз невозмутимо подсказал Патрик.

— Да… Отлично подобрал слова, правда я настолько давно их не использовал замудрённые словечки, что не сразу понял, что ты вообще сказал.

Я сделал затяжку.

— Короче, она что-то строит позади меня, причём скорее всего не в целях как-либо устранить, а в целях помочь. Только вот её подвижки мне вот совсем не нравятся, так как происходят без моего ведома. Вдруг из-за этого произойдёт какая-нибудь… неприятная ситуация? Взрыв, смерть… Хотя… чего кривить… она уже произошла.

Обвёл я ладонью закрытую металлическую дверь, ведущую в подвал.

— В общем, ты разобрался с трупом?

— Нет.

— Тогда…

Я окинул взглядом давно заброшенные в округе малоэтажные здания. Этот район, если верить в какой-то мере ложным интернет-источникам, был заброшен более полвека тому назад. Сначала здесь дислоцировались бездомные, а после нескольких лет те и вовсе пропали, оставив эти панельные руины без какого-либо присутствия живых людей. Даже тусклая замшелость присутствует.

И здесь на ум вспомнилась одна небезызвестная личность, которая когда-то имела весьма тёплые взаимоотношения с другой, более приятной мне особой.

— Забудь про возвращение в пешем порядке, Патрик. Я… подожду тебя, так как у меня зародилась кое-какая идея, в выполнении которой ты мне очень пригодишься, — открыл я водительскую дверь.

***

Чтобы успеть до первого обеда, я как можно сильнее давил на газ, не брезгуя давать взятку всем тем стражам правопорядка, кто останавливал меня по разным причинам: отсутствие номеров, превышение скоростного лимита, езда с выключенными фарами… И в конечном итоге остановившись у дверей в номер, я думал о том, как бы получить легальные водительские права для уменьшения количества всевозможных вопросов.

Неожиданно возникшая вибрация, идущая из номера, соседствующего с нашим, поистине смогла застать меня врасплох. Я мигом совершаю короткий шаг назад, слегка наклоняю спину в то же направление и уже трогаюсь рукояти пистолета…

Как из-за открывшейся только что двери выходит вечно ехидно улыбчивый Бевис, и… О, чёрно-белый кот; тот словно креветка, весь скрюченный и при этом до ужаса довольный, лежал у шатена на руке.

— Оп, привет, — не к месту помахал он ладонью. — Я вот… услышал твои… — и завидев за мною Патрика, уточнил: — ваши шаги… и-и-и решил… поприветствовать.

— Поня-я-ятно… — протянул я, задумчиво пялясь на лежащий преимущественно на лучевой части полосатый комок шерсти. Постоял как вкопанный секунд пять и указал на того пальцем, спросив: — Это-то здесь зачем?

— Это? — он озадаченно проследил за направлением и погладил упомянутого по голове. — А, ты про него… Я нашёл его гуляющим на дороге.

«На дороге…», — мысленно пробормотал я, прикидывая логичную версию. Животное, утратившее о-о-очень много лет назад свою практическую роль хищника, но не потерявшее соответствующие навыки, выглядело уж точно не бродячим: глаза, усики, носик, уши — чистые, без видимых повреждений; текстура его шерсти к приятному могла похвастаться неведомой ранее пропорциональностью — вся эта чёрно-белая полосатость, сходящаяся и кончающаяся ровно на лбу, натолкнула меня на образ шоколадно-ореховой пасты, сильно любимой моим двоюродным младшим братом, Форанцом.

И эти мысли пронеслись у меня за считанные секунды, что не смог я понять, как спросил без задней мысли:

— Он случаем не имеет хозяина?

— Ну так ошейника же нет, — как-то обиженно аргументировал напротив стоящий.

— Отсутствие ошейника не всегда может указывать на непринадлежность домашнего питомца к определённому дому, человеку или организации.

— Это-то я понял, а… Так ему можно остаться с нами?

— Почему ты меня спрашиваешь? — посмотрел я на него, стараясь убрать абсолютно весь негатив, предательски хлынувший в кровь, но всё-таки задал ненужный вопрос.

Вот серьёзно, Бевис задаёт мне нормальные вопросы, а я от этого раздражаюсь?! Что за тупость?!

— Так ты же у нас лидер, — ответил он так, будто это всё объясняло, что в действительности и являлось правдой. — Ну так что, можно?

— Аллергии ни у кого нет… — достал я ключи, воткнул их в скважину и, недолго думая, всё же ответил: — Валяй. Только при условии, что все обязанности за его уходом лягут на твои плечи.

— Хорошо…

Краем периферийного зрения я заметил, как улыбнулся он: на этот раз гораздо более ехидно, скользко… Эта ухмылка даже по сравнению с моей кажется ужасом всех ужасов. В плохом смысле.

Я повернул ключи в сторону.

— Слушайте… м-м-м… а зачем вы вдвоём… — прищурился он к моим глазам, будто пытаясь найти в них то, что ответило бы на его вопросы. — так рано вернулись?

— Я вот, лично — пожрать, — пожал я плечами и указав большим пальцем на позади стоящего, добавил: — Он же… сам знаешь, всегда за мною ходит.

— А, ну тогда ладно, — приподнял он свободную руку открытой ладонью. — До вечера, ребята! — и улыбнулся помахав.

Войдя к себе в номер, неожиданно вдруг захотелось покурить, но я поскорее убрал это желание в сторону. «Не время», — подумал я тогда… Мне потребовалась минута, чтобы не натворить ещё каких-нибудь бед, потому что вчерашняя весьма продолжительная беседа пошла мне на… пользу?

Я, честно говоря, даже не знаю, хорошо это или нет. С одной стороны, на ум стали приходить морально правильные и, в какой-то степени, добрые мысли. С другой же, диссонанс, возникающий в попытках отождествить два разных уклона в абсолютно две разные противоположности, заставляет меня и впрямь впасть в нелюбимые мною дебри, называемые до хорошего простым словом — «сомнения».

— Эм… Майкл?.. — осторожно окликнул максимально знакомый мне голос.

Последний глубокий выдох, и я поворачиваюсь; краем периферии вижу вошедшего под самый конец Патрика. Встав напротив, негромко выдаю своим привычным голосом:

— Пахнет здесь, конечно, вкусно… — глянул я на накрытый стол. Вновь перевёл взгляд на неё, добавив: — Кстати, ты знала, что сегодня ты отлично выглядишь?

***

Остановившись недалеко от подъезда так, чтобы минимизировать какую-либо заинтересованность к нашим персонам, я вышел из автомобиля и, негромко хлопнув дверью, вдохнул здешний воздух, пробуя его на вкус.

Оказался он таким же, каким я запомнил его ещё когда в первый, как мне тогда казалось, и в последний раз приезжал сюда с черноволосой. Затхлый, немного тяжёлый, с неприятной примесью чего-то серого, словно вся жизнь, находящаяся здесь имела совсем похожие ориентиры, которыми я на данный момент времени руководствуюсь.

На детской площадке, располагающейся относительно недалеко от дома, бесновались дети. Их было много, и все они были разными. Детсадовцы, дошкольники, школьники… С первыми рядом ходили или сидели матери, со вторыми в большинстве своём уже возились старики, а с третьими никого же рядом не было; те как раз сейчас бесились на горках, скатываясь и пачкая официальную форму, что немного да мозолило глаза. Рюкзаки разных цветов валялись либо на лавочках, либо у качель. Такая картина впечатляла и умиротворяла, однако мне нужно думать совсем не об этом.

Я поднялся обычною походкою по нескольким ступенькам пытаясь нащупать пачку сигарет, как вплотную встретился с металлической дверью, использующей магнит под подобие замка.

Стоящий позади Патрик негромко сказал:

— Предлагаю подождать.

И я, убрав ладонь с плаща, под которой всё же нащупал искомую вещицу, удручённо пробормотал себе под нос:

— Идея-то отменная…

Прошло три минуты и двадцать две секунды. Человек, отворивший подъездную дверь, всё-таки нашёлся. Им оказался буквально выпрыгнувший мальчишка лет шести-семи, и упал бы он от наступившего в одночасье испуга, если бы Патрик ловко не подхватил его в неподконтрольном состоянии.

Не отрывая цепкий взгляд, я под самый конец успеваю остановить закрывающуюся дверь.

Поставленный на ноги, тот словно вжался в самого себя что было сил, и выдавил на хорошем русском:

— Спасибо, дядька!..

И побежал прочь, через шесть секунд исчезнув за поворотом.

Полностью удивлённый количеству детей на десять квадратных футов в этом районе, я раскрываю дверь и оказываюсь в отдалённо запомнившемся помещении. Всё те же грязные обоссанные углы, не выкинутый скопившийся мусор у крайней левой части двухмаршевой лестницы, в каком-то смысле ставшие для меня понятными каракули, написанные на кириллице, и этот… — протяжный вдох, — гнилостный запах…

Вдруг остановился немного отставший Патрик.

— Майкл, прошу простить меня за вопрос, но с вами всё в порядке? — плохо уловимым шёпотом учтиво поинтересовался он.

— Да… — улыбнулся я, подправив солнцезащитные очки и, убрав былую натужность, добавил: — Более чем.

Перед тем как подняться на второй уровень, я пропустил Патрика вперёд. Мы заранее обговорили весь план. Тогда он по нескольку раз уточнял мои неподробные слова. Сам я почему-то несильно заботился о конкретизации и объективизации своих высказываний… Может быть, это связано с тем, что Патрик для меня как машина, способная понимать с полуслова. Может быть, связано это и не с этим…

Двадцать пятая квартира. Он негромко подходит к ней, нажимает на настенный звонок и через несколько секунд включает отчётливую аудиозапись, как если бы обладатель голоса, записанного в ней, сейчас находился бы прямо рядом со мною:

— Открывай! Я при-и-ишла-а!

После проигрывания он отходит в сторону, в которой ближе всего находится дверная ручка.

До этого слышались негромкие шаги, которые через несколько мгновений притихли, а потом и вовсе прекратились. Но сейчас, когда приготовился Патрик, они возобновились. Сильно возобновились. Также слышал какой-то гул, напоминающий речь, но находился я на лестничной площадке, так что разобрать что-нибудь из этого я увы никак не мог.

Металлические щелчки разной продолжительности и звонкости. Какие-то намертво глухие, другие — звонче любого колокола православных церквей. Вот уже раскрывается проём…

Как начинается физическая баталия.

Я ничего не видел; не хотел вмешиваться, так как знал, что Женева, напичканная имплантами, в разы будет превосходить меня не только в реакции, но и в силе, выносливости, а также в других маловажных аспектах. Патрик по своей структуре уже всухую выигрывает её, — один только факт того, что она — органическое существо, а Патрик — полностью автономный робот, изготовленный по последнему для Федерации технологичному шаблону, полностью покрытый прочными и разносторонними, но как можно более лёгкими и эластичными сплавами.

И закончилось всё, — кто бы мог усомниться, — его победой. Медленным шагом я вошёл в квартиру, дверь которой сразу же закрыл.

— Статус, — негромко сказал я, включая свет в прихожей, но его оказалось недостаточно, так что пришлось доставать фонарик-мизинец.

— Состояние: стабильно. Повреждений не обнаружено, — также негромко отрапортовал мне он.

Поверженная же сейчас пускала слюни, валяясь на гладком паркете, и я, недолго думая, стянул с плеча вещмешок, в котором находилось всё нужное для… своего рода… бондажа.

«Да, бондажа…».

На мгновение в голове проносится хорошо сохранившееся воспоминание:

Я в предвкушении срываю прикреплённый к полимерной стенке латунный ключ и вставляю того в замочную скважину. Делаю поворот вправо, потом ещё, ещё… и во всё моё чёткое и острое зрение, данное мне от моей прекрасной мамы, попадает целая гора сексуальных игрушек, словно в объектив камеры что-то инородное. Розовые, голубые, красные. Кожаные, пластиковые, стеклянные. Вибраторы разного назначения, хлипкие наручники, палочки, на конце которых прикреплено пёрышко...

Мгновение. Жалкий миг. Малюсенькая секунда. Неважно то, какое синонимичное выражение здесь можно подставить. Но мне этого хватило. С лихвой хватило. И не сказал бы я, что эта вдруг вспомнившаяся картина оказалась простой отсебятиной, когда мозг по своей воле проигрывает хрен пойми для чего что-то из прошлого.

«Почему?», — спросили бы меня, если бы спрашивали. А ответил бы я им именно так: «Потому что надо…».

— Потому что найден недостающий пазл… — пробормотал я, словно окрылённый охуительной идеей, пробравшейся ко мне в сознание под действием всеми известного порошка.

Встал над связанной девушкой, одетою в одни лишь шорты и майку. На шее её висело по два металлических жетона. Всё тот же пирсинг, всё тот же рост, превосходящий мой на несколько дюймов. Всё те же светлые волосы и железяки везде, где только можно.

Я издал глубокий выдох, расслабившись всем телом.

— И как так можно было всё запрятать?.. Причём… на самом видном месте… Иногда я просто поражаюсь своей невнимательности. Вот чтобы настолько всё довести… Эх… Ну, с кем не бывает, верно? Хотя…

Из гортани вышел неприятный смешок с некоей ноткой истерики.

Чувствовал я себя в тот момент несладко…

Ведь… это что получается, последние происшествия и ситуации, в которых могли погибнуть как мои друзья, так и я сам, были с самого начала инициированы этими маргиналами и, возможно, этой швалью? Чтобы заложить датчики, трекеры, неважно, в настолько глупое место, которое никто бы с первого взгляда даже не догадался всё перепроверить, это… это надо быть настолько гениальным человеком, что… я… я даже не знаю, что мне вообще стоит сказать…

Я поднял правую голень замахиваясь и пнул по самое не хочу пока ещё живую скотину в живот; та захрипела и сразу же очнулась, но сказать что-либо не могла — тряпка препятствовала. Замахнулся ещё раз, однако задумавшись, опустил ногу обратно.

— Ничего. Ещё успею с тобой поквитаться, Женева, — плюнул я ей в лицо и перевёл взгляд на рядом стоящего как ни в чём не бывало Патрика, и едва сдерживаясь от того, чтобы не всадить четыре магазина в лежащий под ногами ебальник, скрипя зубами говорю: — Делай, а я смотреть что интересного здесь можно найти. Если что случиться — звякни на второй номер.

Любой бы спросил меня: «Зачем ты всё время повторяешь по нескольку раз роботу, который имеет превосходную по всем параметрам память?», на что я отвечу: «Привычка», потому что привык работать с дегенератами, не схватывающими и не понимающими с первого раза прямой приказ со штаба. Всё время приходилось им повторять раза два-три, а в худшем случае и по шесть, семь, восемь раз…

Когда Патрик взял стонущую от боли Женеву на руки и скрылся за закрытой дверью, я оглянулся и безропотно стал набирать всё то, что так или иначе сможет помочь моему плану в обозримом или необозримом будущем.