За то время пока её не было, я успел вытереть пол и отмыть особенно выделяющиеся пятна, сложить все вещи в тазик и всполоснуть наручные часы. Также удивился тому, настолько хорошо оказались затянуты трубы в ванной, когда открыл небольшую панель ради утоления любопытства. Не сбиваясь, пересчитал награбленные деньги по скреплённым между собою кипам, и в конечном итоге сумма оказалась…

— Приблизительно тридцать миллионов шерингов… Это примерно шесть тысяч средних месячных заработных плат по этому колодцу…

Ну что ж, набрали мы конечно знатно.

И до прихода ко всему прочему я проверил сумку на наличие всяких известных мне трекеров, однако это оказалось, к счастью, тщетным. Ни никаких странных крошек, ни хрени, ни чего ещё чего-то неопознанного. Всё в рамках привычного.

— Я вернулась, — поприветствовала меня Уонка. В тот момент я как раз запихивал кипы в сумку.

— Рад видеть тебя в строю, — между делом произнёс я, вставая с дивана и прицельно ища спрятавшиеся чёрные тапочки под кофейным столиком. — В общем, вышло где-то в тридцать миллионов.

Уонка аж прикрыла пальцами рот от услышанного, остановившись в раскрытии зонта.

— Матерь божья…

— Да-да, тоже в руках такие суммы не держал, так как физически невозможно взять в руки то, что существует только в электронном формате.

— Не про федеральные кредиты объединённой Федерации говоришь ты? — решила она уточнить, разуваясь на входном коврике.

— Да, про них. Позволь помочь, — пальцем указал я на промокший в низине её неповторимый трёхлинейный серо-коричнево-тёмный плащ-пыльник.

— А? — не поняла она.

Не удосуживаясь отвечать, я лишь осторожно взялся левой рукой за пояс и одним ловким движением развязал его, собрал в несколько слоёв и уже переключился на правый рукав. За это время Уонка успела только негромко ойкнуть, и в конечном счёте поняв, что я и зачем делаю, начала способствовать мне.

Уже когда я повесил плащ сначала на плечики, а после на напольную вешалку, она напялила на свои стопы тапки, подошла к центру номера и приставила набитый пакет у столика.

— Чёрная футболка с длинными рукавами, чёрные прямые брюки, тёмно-зелёная меховая короткая парка, несколько пар чёрных носков… м-м… — доставала и доставала она запакованные и сложенные в несколько слоёв вещи. — и ещё кожаные ботинки. Проверила в туалете их на прочность, попробовав пробить своим ножом. Не получилось, как видишь. — раскрыла на столике коробку и протянула.

И да, вправду, даже царапинки нет.

— Пожалуйста, продемонстрируй насколько сильно ты тогда применила силы.

Одним движением она согнула левый локоть под девяносто градусов и вытащила из рукава штык-нож тупым концом, который сразу прилетел рукоятью в правую ладонь. Взяла обратным хватом, за какую-то считанную секунду приподняла над собой, замахнулась и…

Он соскользнул, ударившись в дерево.

— Отличный результат. Такой обувью даже опытных бойцов не одаривали, — удовлетворённо кивнул я, когда Уонка поразительно быстрыми и умеющими движениями засунула штык-нож обратно.

— Для них мне понадобилось сбегать в другой магазин, ориентирующийся на продаже походного снаряжения… Ещё прикупила тебе шарф, шапку, несколько пар трусов… трусов-боксеров, как ты и любишь.

— Спасибо, — взяв в руки трусы я подошёл к ней и поцеловал в лоб, на что та моментально отвернулась, прикрывая лицо.

— Суммируя вышесказанное, одежды понакупала я тебе о-го-го! — приподняла она ладонь с вытянутым указательным пальцем.

— Ещё раз спасибо… Так… — оперативно одевался я, стараясь успеть к назначенному времени. — Всё. Теперь одет. — встав ровно приставил руки на ширине плеч и улыбнулся.

— Да вы прямо прекрасный принц на белом коне, — восхитилась она, помахивая на себя ладошкой, словно ей было жарко. — Мистер Отто, вы сбиваете и не без того прерывистое от вас дыханье и заставляете моё маленькое сердечко безжалостно биться, надеясь на ответную взаимность собственных чувств.

А… Она таким образом шутит что ль?..

Но я не растерялся, начав действовать на автомате. Немного подошёл к ней встав боком и протянул правую ладонь.

— Ну что вы, мисс Груховская, льстите-то мне…

В ответ на сказанные мною слова Уонка выпучила глаза и широченно открыла рот, словно удивлялась.

— Никак не льстила я вам, молодой мистер, — расплылась она в… неописуемой улыбке.

— По мне так, вы именно этого и добивались, — подмигнул я.

Она видимо поняла мой намёк и ответила на предложение протянув руку.

— Если и добиваюсь я чего-то, то это «чего-то» превращается в «кого-то» и всецело перенаправляет меня к вам.

Протянул я её к себе, как она буквально легла мне с правого локтя до плеча.

— Я и не думал, что вы настолько романтичны во всём этом, мисс… — спокойно прошептал я ей в ухо.

— А я не считала вас до такой степени способным на откровения…

Я развернул её на сто восемьдесят градусов, и мы заключили наши ладони в замки, начав нелепо совершать подобие приседаний на считанные дюймы, похожих на какие-то танцы.

— Прошу заметить, миловидный мистер, вы никогда не говорили мне о дне, когда родились. Смею узнать точную дату?

— Смеете, — скромно улыбнулся я. — Двадцать восьмое декабря в одиннадцать минут второго часа.

— В начале нашего общения вы дали мне запрет на упоминание вашей матери и государства, которому лояльны…

— И вы не сдержали эти запреты, — кратко выставил я заявление к её же огорчению.

— О-ох… прошу меня простить…

— Нет ничего, за что вам в данный момент действительно стоит переживать, мисс. В тот момент времени мною правили несколько другие принципы, нежели сейчас.

— Сейчас они видоизменённые? — вопросительно приподняла Уонка бровь.

— Подобное выражение также соответствует сказанному, — пожал я плечами, и я подошёл ближе, дабы приобнять её; она не стала отнекиваться и ответила взаимностью.

— Возвращаясь к вашей матери… Перед всем сказанным прошу меня простить. Важно мне это.

— Ничего страшного, мисс, — откинув отрицательные эмоции позволил я ей говорить дальше.

— Как звали столь прекрасную мать, взрастившую своими руками настолько чудесного молодого человека?

— Я… не имею понятия… — прочёсывал я самые дальние углы памяти, в надежде вспомнить хоть что-то. — Только мой отец знает её имя.

— Ни дядя, ни тётя?

— Дядя?.. — задумался я. — Быть может он и знает, но пока это не совсем важно.

— Знать имя собственной матери каждый должен, мистер.

— А если… он, допустим, сирота? Сироты, в большинстве своём, ведь даже не знают живы ли их родители.

— Правильно вы заметили. Впрочем, это и не отменяет того, что вы можете в любой момент спросить её имя у ближайшего родственника.

— У дяди.

— У дяди, — кивнула она и мягко улыбнулась. — А теперь позвольте украсть ваши мысли, вместе с тем подарив им желанной любви.

— Позволяю, мисс Груховская, — улыбнулся я в ответ.

Мы ещё немного покружились, находясь в относительной тишине.

— О чём же вы будете болтать с Сергеем Юрьевичем, мистер Отто?

— Да так, о всяком, — расслабленно пожал я плечами. — Пожилой человек он явно ровный, прагматичный и с уже насиженным местом. Переходя к важному, то скорее всего намекну про судно, если, конечно, у него связи имеются. Также попытаюсь добиться фальшивых документов и паспортов, дабы иметь возможность вылететь из этого колодца, а уже после ворваться в просторы другого сектора.

— Хорошо вам поговорить.

— Спасибо, принцесса моя…

Я вновь развернул её на сто восемьдесят градусов, и она прильнула мне на правую руку. Она слегка довернула шею, и мы встретились глазами.

Вот происходит момент, когда она медленно поддаётся вперёд, закрыв глаза. Думаю, тогда-то я руководствовался не тем, что правильно в моём понимании, — потому что в моём сознании и подсознании никогда не существовало пункта о взаимных чувствах, — а тем, что правило ей… но что ею правило я не знал, и оттого мне было страшно. Страшно от неизвестности, от странных ощущений, ведь я впервые занимался подобным. Впервые чувствовал, как моё сердце спокойно и радостно одновременно, как вокруг словно никого кроме нас не существовало… Нет, я и до этого подобное ощущал, но тогда это было мимолётным событием. Так, почувствовал и забыл ввиду… я не знаю… чего-то. Но здесь…

И мой взгляд остановился на её лице: таком глубоко родном, притягательном и одновременно любимом, и неописуемом. Она была прекраснее моей ранее существовавшей Принцессы. Она была красивее всех, кого я встречал или выдел ранее… Она умна, начитана, смышлёна, заботлива, тактична, уважительна, ответственна, непредвзята, честна, старательна… Не было тех прилагательных, коими я мог её одарить.

И в глубине сознания пронеслась какая-то неизвестная грусть…

Возможно, я всегда хотел любить, поэтому всегда отталкивал тех, кто хоть немного впадал мне в сознание. Хотел любить отца, тётю, дядю… Всех, кто так или иначе был мне дорог… Но я не знал как это. Не знал какого это любить других, какого это дорожить другими, помогать, заботиться… хотя бы стараться… У меня никогда не было представления… И даже когда я пытался понять, вроде бы натыкался из открытых источников на надёжную информацию… но делал только хуже.

Я хотел быть другом Бевису, но наши взаимоотношения дружбой уж никак не назовёшь. Я хотел быть другом Берте, однако всё укатилось в то, что я не хочу принципиально допустить. Я хотел получить хоть какое-то доброжелательное внимание от отца, но взамен моим стараниям получал только пренебрежение, а в крайних случаях запреты и скандалы. Я искал альтернативы, но… в конечном итоге сдался и вёл себя как считал нужным.

И сейчас, когда я смотрю на неё, и когда все эти эмоции нахлынули на моё жалкое сознание, я не нашёл ничего лучше, чем заткнуть весь этот поток одним-единственным важным поцелуем в моей жизни, который никогда не забуду.

— Миша, твоя слеза… — проинформировала она, открыв глаза и при этом никак не обидевшись.

— Я… не… Прости меня…

Не знал, что на меня нашло.

— За что?

Я крепче обнял её, стараясь не задевать живот.

— Люблю тебя… — одними губами пробормотал я, рьяно сдерживая наплыв.

Кажется, она поняла меня и не став задавать лишних вопросов тоже сильнее обняла, обвив мою спину руками и уверенно произнесла:

— Я беременна от тебя, Миша.

…

… …

… … …

Пока мною полностью овладевали эмоции, я не убежал и нашёл в самом потаённом месте своего сознания комнату, в которой спрятаны остатки моих самых первых шажочков на пути к непревзойдённому хладнокровию, угасшего в конечном итоге не так давно. Подошёл к нему схватив руку и резко потянул на себя, заставив вынырнуть последних крохам былой гордыни за самого себя.

«Уж я-то никогда не сдамся…» — закашливаясь в перемешанной всем чем попало пыли последней битвы произнёс я, когда рядом со мною пролетела невидимая струя скорострельной вращающейся машины, срезав добрую половину из рядом высунувшихся бойцов.

«Никогда», — уже подумал я в нынешний момент, напоследок покрепче обняв свою неугомонную, прежде чем аккуратно отодвинуться и спросить:

— Когда узнала?

— Недавно. Раньше наталкивалась на намекающие факторы, но либо не придавала им весомого значения, либо ссылалась на простые изменения, присущие каждому человеку.

— Мы… То есть, на каком ты месяце?

— Первом.

— И… — мне было тяжело думать ввиду особенностей своей первородной гордыни. — какого это… узнавать, что ты беременна?

— Прекрасное чувство. Особенно когда этот ребёнок от твоего любимого.

— Я — любимый? — посмотрел я на неё.

— Да, — озадаченно посмотрела она в ответ. — Потому что люблю я тебя. Что-то странное ты нашёл в этих словах?

— В слове… — из последних сил выдавил я.

— До того, как я объясню тебе свою позицию, могу ли я поинтересоваться насчёт её полезности? — вновь положила она голову на плечо.

— Полезно.

Уонка опустила свою правую руку вниз, и я почувствовал, как она бережно погладила ею свой живот.

— Любим ты мною, поэтому я не против, а конкретно за то, чтобы мой ребёнок был от тебя. И сейчас понимаю я маму, когда у неё в животе росли мои братья. Сначала самый из них старший, потом второй, а после него третий. Три моих брата. Мама в то время всегда находилась в приподнятом настроении, всё чаще и чаще словно светясь от счастья. А потом она говорила мне и моей сестре, когда мы спрашивали её о самочувствии: «Вот вырастите, девочки, и будете счастливы как я. Носить под своим сердцем своего ребёнка — самое лучшее чувство в жизни. А ещё лучше, когда он рождается и радует тебя с каждым днём всё сильнее и сильнее!»… Это приблизительно точные её слова.

Я не чувствовал в голосе Уонки ни грамма скорби или печали, наоборот, она вспоминала это с улыбкой на лице и с самым что ни на есть добрым голосом, будто была рада вновь окунуться в приятное прошлое.

— Поэтому, Миша, давай растить наше счастье вместе.

— Наше счастье?..

— Да.

— Но… я не готов… Я ведь даже не знаю, чему его научу… Быстро снаряжать винтовочный магазин?.. Держать в руках противотанковый гранатомёт?.. Или… как сильно нужно отторгаться от других людей?..

— Не переживай, всё будет хорошо, я уверена, — сильнее обняла она меня, хотя, казалось бы, куда ещё. — Мы обязательно сможем. Ты... Я... Мы вместе.

— Я надеюсь… Я буду с тобой до конца…

— И я буду с тобой до конца.

Из моих глаз побежали слёзы. Не в силах что-либо предпринять я нашёл выход: просто присел на подлокотник дивана и уткнулся ей в грудь. Она вздрогнула, видимо сначала не поняв, что случилось, а после, когда поняла, что всё-таки происходит, приложила ладонь к моему затылку и начала гладить.

Так мне хотелось хоть на немного забыться. Так мне становилось легче. Так я понял, что наконец отыскал человека, который стал для меня незаменим, которого я люблю не за что-то там материальное или физическое. Нет. Я люблю этого человека за то, что он есть.

Я люблю её за то, что она есть у меня.

Только и всего.