Это было худшее, что случалось со мной в этой жизни.

Моё второе отделение поддержки. Все хорошо знакомые ребята с разными характерами, зревшие до этого службу лишь в роли призывников, потратив каждый по два года. И вот, я вернулся туда, куда в принципе ни в коем образе не мог попасть. Вспоминаю, делаю всё как было в прошлый раз, но к своей тупости забываю о немаловажном, что точно могло заметить отделение — моё изменившиеся поведение.

И, казалось бы, прошло всего от силы три года, но этого хватило дабы стать более… предсказуемым? Я не желаю говорить о себе, то есть, описывать себя, так как на это есть куда более важные скрываемые причины, речь о которых я даже вводить не хочу, но…

Насколько сильно я изменился?..

Этот вопрос не давал мне покоя ровно час, тринадцать минут и тридцать пять секунд. К своему огорчению, я не умер, а лишь появился в одном из своих воспоминаний, где первой мыслью было взять в руки одну из винтовок, прикреплённую рядом, и выстрелить в голову ублюдка даже несмотря на то, что он за рулём.

Ясная ослепляющая погода. Жёлтая звезда стоит в примерно пятнадцати градусов от зенита. Лёгкий жаркий ветерок, появляющийся скорее так, забавы ради. Ярко-зелёная растительность в виде смешанного нескончаемого леса, травы с полынью и часто встречающимися разноцветными скоплениями в виде цветов разных видов и форм.

Мы проезжали аграрные населённые пункты малой заселённости, где отовсюду на полях трудились низкооплачиваемые рабочие.

— Отец, подай мне зеркало-раскладушку.

Тот, глянув на меня через салонное зеркало заднего вида, ловким движением руки открыл бардачок, откуда достал небольшую прямоугольную плоскую вещь и опустил её на вытянутую мной ладонь.

Одним движением раскрыв зеркало, я внимательно осмотрел привычную асимметрию лица, брови, нос, уши, губы, рот, глаза, подбородок и причёску.

Да, я действительно в прошлом.

Шестнадцать лет: лицо поменьше, нос более приятный на ощупь, губы сухие, зубы все целые и нетронутые, уши более мягкие, брови поменьше. Только подбородок, глаза и причёска остались теми же. Даже растительности на лице нет, видать побрился.

Сейчас я пребываю во внедорожном автомобиле, использующем бензин как топливо, где отец взял под его под управление и где на заднем сидении справа от меня закреплены несколько разных по конструкции винтовок на спинке переднего.

— Куда мы едем? — спросил я, глядя за окном на пасущихся коров.

— Ты ведь уже спрашивал, — заметил он.

— Так куда всё же едем, отец?

Тот вздохнул, всем отношением говоря: «Как же ты меня заебал…»

— Увидишь, Майк… Мы даже не выехали за пределы урбанизации, а ты уже начинаешь меня изводить.

Отмахнулся он, переставляя на следующую передачу. И это ты называешь урбанизацией?

— Давай лучше о другом. Как тебе эта планета?

— Мы сейчас на экваторе?

— В его центре, — кивнул он.

— Ну… — я сильнее присмотрелся на пастуха, одетого в рабочую одежду, который с лёгким прищуром провожал нас взглядом. — своеобразно. — нехотя признался я. — Только вот понять не могу, почему именно этот колодец?

— Колодец? — странно посмотрел на меня он через зеркало. — Так ты называешь населяемые планеты?

— Да.

— Интересно… — пробормотал он, почесав свою щетину. — Касательно твоего вопроса: здесь не так много людей и строений, так как пока не начали истреблять животных или ещё что. Так что я вместе с Янником решили, что это лучшее место для нашей охоты.

— Зачем мне она?

— Так это же весело, нет? — рассмеялся он. — Лежишь, выжидаешь… Находишь отличную жертву, потом полчаса целишься, а после стреляешь и радуешься. Как не радость? — глянул он на меня ожидая реакции. Не получив её, продолжил: — В жизни важно радоваться мелочам. Вот для меня это важно. Как думаешь, почему? А потому что эта работа, работа, работа… Всю жизнь можно провести за ней, так и не насладившись своим временем, которым тебя наградили родители. Допустим, твоя мама… до того, как ты был рождён, искренне надеялась, что ты вырастишь счастливым законопослушным гражданином. Ну а я всё время твердил ей: «Он — будущий глава компании, ему нет места для каких-то плебейских хотелок!»

Стоит ли спрашивать?

Хотя… что я задаюсь вопросом, всё равно я уже если и не умер, то нахожусь в бесконечном сне с напрочь сотрясённым мозгом.

Так что выбор очевиден.

— Отец, — выдохнул я. — Сколько мне сейчас лет?

— Семнадцать вроде… — протянул он, глядя куда-то в сторону. — А что?

— А тебе?

— Сорок один… — неуверенно ответил он. — Зачем тебе…

— Мне двадцать пять, отец.

Тот удивлённо приоткрыл рот выпучив глаза, но через четыре секунды сверил меня изучающим взглядом через салонное зеркало, оставив от былой игривости и тупых речей лишь жалкое упоминание.

— Зная тебя, не скажу, чтобы ты врал, — спокойным и низким голосом начал отец. — Ты уже дал пару намёков на своё утверждение, но этого не хватает. Чем ещё докажешь, сын мой?

Мы выехали на грунтовую дорогу, которая ввиду отличной подвески и шин мало ощущалась.

— Мне недавно исполнилось двадцать пять, где ты на моей первой Четверти признался мне наедине, что убил мою маму, находясь в алкогольном опьянении. В восемнадцать лет я по твоему указу поступил в Юридический Шовехерский Университет, где отучился всего два года, после которых я решил бежать в никуда. Спустя месяц после этого меня находит федеральная гвардия, опознав во мне сына одноимённой оружейной компании, — устало выдохнул я.

Неприятно рыться в прошлом.

Сделав небольшую паузу, дабы потом безостановочно продолжить свою речь, я продолжил:

— После долгой беседы со мною ты заставляешь меня пройти летний призыв, где я прослужу два года, после которых ты меня уже заставишь подписать военный контракт так же на два стандартных года. После окончания контракта, летом семьсот семидесятого года, мы полетим на арктический колодец вместе с дядей Янником, в колонию «ФОТЛА», где мы будем вплоть до… ноября, после чего я в силу своих своего нелучшего положения буду вынужден отправиться обратно домой.

Выдох…

— Мне сделают операцию по установке протеза правой трапециевидной мышцы. Двадцать восьмого декабря того же года, когда вы будете праздновать, ты попросишь меня отойти с тобой, когда дядя и тётя будут отвлечены разговорами меж собой. Отойдя в южный холл, ты мне расскажешь правду о маме, после которой я тебя изобью чуть ли не до смерти. Потом приходит дядя, которому достаётся так же, как и тебе, после чего я в непонятном и в каком-то смысле поникшим настроем двинусь себе на судно, на котором и улечу обратно на колодец, в котором до сих пор ведутся шахтёрские работы, и приземлюсь в одном из вертикальных входов. И войдя внутрь — умру.

Тишина.

— Я тебя ни в чём уже не виню, смысла не вижу. Перегорев во всём, я уже просто не вижу смысла находиться в этой Вселенной и твоё присутствие тому подтверждение.

Нахмурился я.

— Но запомни отец, что бы ни произошло, я всё равно буду, как и очень зол на тебя, так и безмерно уважать тебя…

И видя, как он уже приоткрыл рот дабы что-то добавить, я закрываю глаза и протягиваю руку открытой ладонью вперёд.

— Я примерно представляю, что ты хочешь сказать… как и не хочу слышать этого. Твои извинения мне ни в коем случае не нужны, как и твои оправдания в том, что ты, как я уже понял, не сделал за то время, пока находишься в этом временном отрезке.

Казалось, что вот, наконец я смогу сказать это!.. Но внутри пусто и ничто не отзывается... Странное ощущение, которое невозможно описать. Я никогда не хотел этого говорить, но сейчас считаю, что поступлю правильно, если сделаю это.

— Я хочу сказать тебе спасибо, что ты у меня есть, — сделал я намёк на поклон. Чёртов ремень…

Он в ответ непонимающе помотал головой, однако вовремя взял себя и предварительно сбавив на нет скорость, остановился на обочине. Поставил на ручник, расстегнул ремень безопасности и вышел из машины. В это время я еле успеваю убрать ремень, как он открывает дверь и просто обнимает меня, где в ответ моё тело хрустнуло в разных частях.

— Я… — что я уже хотел сказать — забыл.

И таким образом, утонув в отцовских крепких объятиях, — где я всё равно буду выигрывать по силе, — где он расплакался от чего-то, всё вновь темнеет и чернеет. Подо мной пропадает чувство комфортного сидения.

Лёгкий едва ощутимый ветерок сходит на нет, как и ужасно душная и жаркая атмосфера, которая ворвалась внутрь салона, как только была распахнута первая дверь.

Теперь я вновь в пустоте, где моё сидящее положение ничего не удерживало.

— Ай… — упал я в буквальном смысле в плотную пустоту.

— Всё хорошо, парень, — я почувствовал, как по моей спине кто-то два раза хлопнул. — Ты сделал всё, что мог.

— Что именно? — не своим голосом спросил я, не чувствуя своего тела.

Обернулся назад, но… никого…

Голос стушевался. Проходит минута, прежде чем его тембр вновь раздаётся в пустоте, где нет и намёка на эхо.

— Абсолютно всё.

— И… что ты хочешь от меня?

— Чтоб ты шёл дальше.

— Куда?

— Дальше.

Пиздец, странное настроение как рукой сняло.

— Куда именно? — нахмурился я.

— Куда повелит твоя судьба, — радостно пропел голос.

— Какая нахуй судьба?

Попытался я встать с бетонного покрытия, однако меня придавили обратно.

— Что за хуйню ты несёшь?

— Не все мы обязаны упиваться страстью смерти. Но ты — отдельный разговор.

— Конкретнее можно?

— Твоё будущее предрешено. Ты будешь страдать до скончания своего времени.

— Еба-а-ать… — наигранно протянул я. — Так ты ещё и гадалка! Что ж ты сразу-то не сказал? — проголосил я раздражённо.

— Тебе предстоит…

— Статья тринадцать тире пятнадцать уголовного кодекса ОФ — локальное гадание, наказание — публичная порка. Статья тринадцать точка семь того же кодекса — упоминание грязного толкования, наказание — закрытый расстрел.

— …пройти весь путь, от начала до конца, — закончил голос.

— Так, — сделал я очередную попытку встать... — Хватит с меня этого цирка умалишённого. — но тщетно.

Голос затих и взамен его раздражающей речи встала абсолютная тишина.

Идеально ровное пустотное покрытие было единственным, которое я ощущал под собой. И ещё эта тьма, причиной которой, оказывается, являлась глазная повязка.

Потянув руки к лицу, я уже было немного сдвинул ткань, как вдруг в мои руки вцепились титановые руки. Я не шучу, они прямо сдавили обе кости, не давая даже сжать примитивный кулак.

— Сука, если ты сейчас же не…

— А иначе что? Ударишь меня? — усмехнулся голос. — Хотел бы я посмотреть на это... Но сейчас мы не об этом.

Он прокашлялся.

— Видишь ли, сейчас ты на грани отчаяния. Стоит только на тебя слегка надавить… — руки сильнее сжали мои запястья. — как тебе становится безразлично окружение.

— О, ты значится у нас психологом ещё заделался… — выдохнул я. — Может, хотя бы проконсультируешь врага-монарха? Чего ж свои дипломы не отрабатывать, верно?

— Ты про императора, — сказал он, причём без вопроса. — Ну скажем так, до него далеко.

— Насколько?

— Аха-ха… Так я тебе не скажу, — недобро засмеялся голос. — Ориентируйся на галактиках.

— Ладно, — нехотя пожал я плечами.

— Сотни.

— Ебануться, сколько? — не поверил я услышанному.

— А ты что думал? — улыбнулся голос.

— Максимум в одной галактике отсюда, если не ближе.

— И откуда у тебя мысль о том, что ты находишься в пределах Вселенной? — я прямо слышу, как он едва сдерживается, дабы не заржать.

— Что? — искренне не понял я.

— Ты нигде, — в одно мгновение мои руки отпустили, пропала повязка и тело стало моим.

Нехотя я приоткрыл глаза, фокусируя передаваемое изображение в мозг и привыкая к знакомой пустоте.

Подставив руку и напрягшись, сел на пятую точку осматривая тёмный силуэт парящего гуманоидного существа. Что удивительно, так это то, что его контуры буквально светились едва заметным свечением, как бы прорисовывая элементы меж неотличимых оттенков чёрного.

— Кто ты?

— Не имеет значения, — отрезал голос. — Можешь звать меня как захочешь, я не буду обижаться.

— И ты что-то вроде... всевидящего? — спросил я, вставая на ноги.

— Тоже не имеет значения.

— О, славно… — промямлил я, отряхиваясь.

— Тебе неудивительно моё присутствие? — поникшим голосом спросил голос.

— Сложно удивляться чему-то после той хуйни, что я пережил, — пожал я плечами.

— В таком случае тебе будет плевать и на это, в чём я не сомневаюсь…

Вытянул он правую руку, в которой ниоткуда ни возьмись образовался крупнокалиберный четырёхзарядный револьвер.

— Классику любишь… — пробормотал я. — Какой тип патрона?

— Экспансивный, — ответил он, прежде чем всё видимое и невидимое перестало иметь для меня значение.