Дождь усиливался. Сигарета потухнет. Покурить негде, так как нет навеса. Только в помещение и заходи, откуда тебя со всеми пожеланиями вышвырнут. Потому я взглянул на часы. Прошло минут шесть, и отправился к нужному вагону, возле которого всё же закурил, так как нашёлся совместный страдалец, прикрывший мою сигарету.

— Как звать? — спросил меня он на русском, между делом куря папиросу. Он ещё что-то спросил, и понял я только вопрос касаемо моего прикида.

— Так ли заметно? — поинтересовался я на своём, проигнорировав вопрос.

Он обвёл меня с головы до ног.

— Ну так… слишком чужеродно одет. — перешёл он на английский. — Вон. — и указал кивком на мою чёрную рубашку, едва выглядывающую из-под плаща. — такие носят только те, кто хочет выделиться… или кого скоро не станет.

Нелепая попытка угрозы. Я бы придал этим словам значение, будь он вооружён. Тоненькая курточка из чёрной кожи. Широкие синие джинсы. У него нет мест, куда он бы мог спрятать, например, пистолет. Но глаза у него бдительные… Местный маргинал или просто поговорить не с кем? Рисковать не стал, перевёл тему. Курить ужасно как хотелось, а мужик угрозы не представлял.

— Новая Александрия не славится туристами?

— Как-как… — пожал он плечами, затянулся и продолжил. — Ну, туристы… они есть везде. Хоть на спутнике, хоть в глуши, хоть где-нибудь в жопе.

Занимательно.

В общем, несмотря на такой неожиданный короткий диалог со страдальцем, я, как и с тем же незнакомцем молча с ним попрощался, как только сообщили о посадке.

Придя к Уонке, заметил её спящей.

Хорошо, ладно.

Туго закрыл дверь и выдохнул.

Мандарины лежали в купе. Свежий, резковатый, перебивающий металлический и в некоторой степени душный запах поезда. Духи также дополняли миксованный аромат.

Вдохнул посильнее… По какой-то неизвестной причине мне стало легче.

Немногочисленная еда почти вся съедена, питья осталось наполовину, а её кровать заправлена… моя тоже заправлена. Одежда лежит сложенной стопкой у её ног. Пустая упаковка от цельнозерновых хлебцов аккуратно сложена в своеобразный мусорный пакет у её кровати. Лежащий на столике огрызок мандарина рядом с корочкой от штук так две таких, подставленная под ними большая сухая салфетка.

Сама черноволосая свернулась калачиком на правом боку. Повёрнута к стене. Одна рука под щекой, другая около нижней части туловища. Подошёл к ней поближе, присмотрелся. Черты смягчены, но под глазами едва заметные тени видны даже во сне. Ранее не замечал их. Возможно, постаралась косметика. Губы чуть приоткрыты, — удивительно, так как во сне она всегда дышит носом. Очки же лежат сбоку от белой подушки. Я подошёл ещё ближе и прислушался к дыханию. Оно оказалось ровным, но глубоким. Видимо очень устала, раз настолько впала в мир сновидений, который у меня нередко оказывается наркоманским или кошмарным. Вердикт: мило посапывает, мне нравится. Вот все бы девушки так себя вели, проблем бы не было… Но кого я обманываю, только я ей проблемы создаю. Хочу быть полезным, а…

Я встал ровно и глянул на кровать. Уже в какой раз меня одолевает желание глубоко вздохнуть и напрочь отречься от самокопаний. От её присутствия возникает мимолётная улыбка, разом перекрывающаяся из-за рефлексий безразличным выражением лица как у убитого… да у мёртвых и то получше лицо будет, если только оно на месте и не тронуто.

Разделся, но остался в плаще, так как прятать файл было некуда. Лёг на кровать. Наблюдал. Пролетающие за окном деревья сменялись полями и маленькими реками. Через полчаса мне это надоело, и я прикрыл глаза думая, что придётся подождать, но… уснул буквально за две-три минуты.

Скупые на подробности мысли были таковыми: «Она поела. Она спит. Всё нормально… В порядке… Пока всё в порядке…». Тяжёлый файл во внутреннем кармане слегка надавил на рёбра, когда состав слегка качнулся. Он напомнил о другом, не таком уж понятном порядке.

***

О скорейшем прибытии меня предупредила разбудившая Уонка.

— Майкл, просыпайся, — потормошила она меня в плечо. — Десять минут до прибытия.

— Какого… прибытия?.. — еле соображал я.

Впервые спал как убитый. Возможно, на это повлиял стресс, а возможно… причина десятая.

Глянул на часы, но нихуя не понял.

— Слушай, а который час? — постарался я вложить в голос спокойствие при этом надевая рубашку.

Она уже давно всё сложила и сейчас наблюдала в окно.

— Половина двадцать третьего.

Немного до вечера…

— А… кондуктор? Он не приходил?

— Не приходил.

Странно. Понятно, что с меня не спросят, а вот что насчёт неё? Если не ошибаюсь, то те обязаны проверять документы новых пассажиров при посадке, а также оповещать о скором прибытии тех, кто высаживается. Девять минут до Эйнвуда, а его как не было, так и нет. Может, Уонка так же, как и я, подкупила ответственных? Обычно она всегда ходит с закреплённом в левом рукаве штык-ножом. Она одета. Плащ на ней. Водолазка под ним, а на шее висит подвеска с драгметаллом. Помимо ножа у неё всегда при собой пистолет. Но ничего не оттопыривается. Всё выглядит так, будто он у неё действительно отсутствует…

Проверить не взирая на последствия? Плохой план. Подойти и обнять? Это разом сломает на нет всю проложенную мною дорожку из тонкого бытового стекла; не вариант. Поцеловать, обнять или просто взять её за руки — ни во что не идёт, значит придётся инсценировать более безопасную картину, но о ней пока позже, сейчас важнее всего покинуть состав и добраться до квартиры.

Когда я одевался, то внимательно периферийно наблюдал за тем, куда именно направлен её взгляд. Она смотрела в стену напротив, либо взирала в пролетающие за окном частные домики не самого высокого качества и достатка; вскоре тех было поменьше, уступая место небольшим многоквартирным зданиям.

Возможно, она что-то заметила у меня, но виду не подаёт. Можно слегка расслабить булки и поставить на второе место внимательность к её персоне, но на совсем забывать не стоит. Уонка, как-никак, весьма смышлёная. Не перестану повторять это из раза в раз, чтобы окончательно не забыть о том, что под боком у меня всегда ходит и невозмутимо беснуется до невозможности любимая черноволосая конспираторша.

Как только состав окончательно встал, мы вышли из купе. Я понёс её вещи, настояв на том, чтобы она была пуста в плане рук. Негоже ей какие-либо тяжести таскать, хотя я бы не назвал вещмешок и полиэтиленовый пакет таковыми.

Спустились на влажный перрон. Выглядело окружение как после прошедшего сильного ливня. Удивлён, что и здесь шёл дождь, так как мы проехали примерно восемьсот миль.

Уонка вознамерилась самостоятельно вызвать такси. Хотелось покурить, но рядом с ней… В общем, потерплю. Массированного огня на подавление от имперцев терпел? Терпел. Несколько раз. И это, значит, стерплю.

Во время звонка она молча взглянула поверх моих глаз, нахмурилась зачем-то, встала на цыпочки и подправила мою федору. Разовое охуевание пришлось подавить, чтобы не снимать перед ней маску, ведь иначе я ей проиграю. Стоит наконец взять на заметку, что такое будет происходить скорее всего изредка, но метко. Так, что я никогда не смогу к этому привыкнуть, всё время на миллисекунды разрушая камнеподобное лицо.

Вышли за пределы вокзала, нашли крытую навесом уличную зону ожидания. Я стоял, смотрел по сторонам. Она — сидела и что-то тихо напевала. Прислушавшись, я так ничего и не понял. Ни на английский, ни на русский, ни на французский и даже ни на немецкий это не похоже. Возможно, она знает больше двух языков, что не раз подтверждалось её пением в мокром душе. Вроде какое-то мычание… да… но каждый звук неоднороден, а некоторые моменты, точнее строчки, так вообще друг на друга похожи. Не думаю, что человек, который всерьёз стал бы заниматься импровизацией, периодически стал бы повторять одну и ту же композицию одними и теми же звучаниями и словами.

Однако пение я её заценил. Хотя ощущение будто пытался просканировать невозможное никуда не исчезло. Думаю, позже сильнее заострить на этом внимание. Но, чтобы она пела раньше, когда мы только начинали друг к другу привыкать, я не припоминаю. Быть может, она начала осуществлять своеобразную песенку только тогда, когда чувствует себя в безопасности. По крайней мере, определённых доказательств на эту теорию у меня нет.

Через минуты четыре приехало обещанное такси. Водитель возжелал помочь, закинув вещмешок в багажник, но я отказался. Сам по себе его автомобиль не внушал доверия. Всё такое в жёлто-белую полосочку, облезлое, выцветшее. Он всем своим видом напоминал мне ранее встреченное линейное управление. А строить картину что у него там может оказаться в багажнике я уж точно не желаю. Мало ли перелопаченную бывшую его застану. Во Уонка блеванёт… Нет уж.

Я сел впереди, черноволосая сзади. Леворульное расположение, ремни на месте, лобовое стекло с некоторыми потрескавшимися краями. В салоне пахнет дешёвым одеколоном, перемешанным с перегаром и бензином. Прямо целый флакон вездесущего удовольствия. Посмотрел в салонное зеркало заднего вида — Уонка села поближе к раскрытому окну и дышала как не в себя. Рад, что не страдает.

Вот и выехали мы из Эйнвудского вокзала. Не такой обширный, красивый и благоустроенный как столичный. Всё в пределах того, чего ожидал увидеть.

Всю поездку я внимательно наблюдал за местностью, благо таксист не спешил нарушать тишину и рассказывать нам о чём-то «важном». Въехав в город, на глаза бросилось чрезмерное присутствие церквей и всяких религиозных построек. Они стояли почти что повсюду. Меж квартирных домов, садиков, больниц и коммерческих зданий.

Меня чуть приступ не схватил, но я держался. Вспомнил, что уже жаловался Уонке насчёт всех этих понаставленных остроконечных и не очень построек. Вспомнил, как она удивилась тому, что я неверующий.

Но времена меняются, и даже я не отстаю от других. Вот, к примеру, про приступ я преувеличил. Максимумом моим был неувядающий хмурый взгляд. Привык, что вокруг все разных мнений, принципов и идей. Но вот что я никогда не смогу понять, так это геев, и, чёрт возьми, трансгендеров… Мне аж неприятно стало вспоминать об этом, не то, что в рассказываемое время.

Так вот, о чём это я? Кое-где виднелось лежащее на тротуаре разбитое стекло. Заколоченные витрины нелицеприятных зданий являлись скорее редкостью, чем обыденностью, а застать граффити какой-либо банды — пустяк, как очередной подохший голубь под колёсами автотранспорта. Самих местных обывателей немноговато — единиц две на каждую тысячу квадратных футов. Может на то влияло, что сегодня воскресенье — восьмое сентября по СГК. А может здесь постоянно присутствует некоторая пустынность.

В общем, город не изменился, по крайней мере если судить тем местам, которые мы проехали.

Остановились на одной из автобусных остановок.

Четырёхполосная дорога. Две полосы на каждое направление. Людей… двадцать в округе. На самой остановке шесть. Все одеты непримечательно. Опасность… минимальная.

Выйдя первым, открыл ей дверь; она молча вышла. Уже прохожу возле заднего бампера, как…

— Могу я… — встрял вышедший последним водитель.

— Нет, — перебил я.

Пока он стоял и видимо пытался что-нибудь придумать дабы сказать, закидываю вещмешок за спину и кладу руку в карман, говоря:

— Спасибо.

И завидев внушительную как для таксиста сумму, — сотня шерингов, — отстаёт, на прощанье помахав рукой.

Мы быстро удалились. И только когда я убедился, что за нами никто не наблюдает, спросил Уонку:

— Почему мы сразу к дому не подъехали?

— Обезопасить решила.

— Себя?

— Нас.

Я нахмурился. Но не потому, что мне не понравилось.

— По большему счёту, всё в норме?

— В норме.

Обвёл взглядом. Вроде и правда… но как бы та не старалась штукатурить своё лицо тоналкой, изъяны в виде мешков под глазами ей от меня никак не скрыть. Но стоит признать её стойкость и сделать вид, что я продолжаю долбиться в глаза, ведь иначе невелик шанс усугубить наше положение.

— Ладно. Веди, пожалуйста.

Прошли восемь кварталов идя зигзагом по подворотням и дворам. Завернули на знакомую мне улицу. Она была похожа на ту, в которой проживала Женева, разве что детей поменьше, да и, что необычно, благополучнее он стал выглядеть: новый крашенный забор, белый бордюр, скошенная трава…

Войдя в относительно ухоженный подъезд с помощью электронного ключа, мы как два незнакомых человека поднялись на нужный этаж. Несколько поворотов… О, ещё замочная скважина, и ещё повороты… Длительные… долгие…

Наконец отворяется дверь.

В ноздри вдарился затхлый запах, состоящий, по всему видимому, из пыли и других давно несвежих веществ. Поставил сразу же вещмешок на входную прямоугольную тумбу. Хотелось курить, немного побыть одному и заодно у мистера Дубова кое-что спросить.

— Я выйду. Ненадолго, — уведомил я её спокойно.

Она разувалась сидя на табуретке. Никак не отвлекаясь ответила, как мне показалось, едва на грани, — вид её только ухудшился:

— Хорошо.