Ветер, воющий в ущелье, пронзал ночную тьму клинком сухого морозного воздуха.

Пятидесятитысячная армия Синдуры, ведомая принцем Раджендрой, невзирая на эту суровую непогоду, пересекла реку Кавери, служащую границей с Парсом, и продвигалась на запад.

Говорили, что даже могущественный и кичливый в своем великолепии Парс потерпел сокрушительное поражение от вторгнувшейся с северо-запада армии Лузитании, королевская столица Экбатана пала, а всю страну поглотил хаос. Воспользовавшись этой слабостью, можно разом положить конец многолетним пограничным распрям и отхватить себе обширные земли. Это, несомненно, даст ему колоссальное преимущество в борьбе за престол с принцем Гадеви. Таковы были амбиции принца Раджендры.

— Разве могу я позволить этому мерзавцу Гадеви опередить меня? Именно я впишу свое бессмертное имя в историю Синдуры!

Восседая в золотом седле на белоснежном, словно светящемся во тьме жеребце, принц Раджендра с презрением выплюнул имя своего ненавистного сводного брата.

Шел триста двадцатый год по парсскому летоисчислению, однако по календарю Синдуры это был год триста двадцать первый. На самом деле со дня основания Синдуры минуло не более двух с половиной столетий, но когда основатель государства, король Клотунга, взошел на престол, он сдвинул государственный календарь примерно на семьдесят лет назад. Официально заявлялось, что отсчет ведется от года рождения деда короля Клотунги, однако ни единая душа не верила в эти россказни. Это была лишь жалкая попытка пустить пыль в глаза враждебному соседу — Парсу, кичась тем, что «наша история древнее».

Для Парса это было в высшей степени оскорбительно, но принудить другое государство сменить свой календарь они не могли. Без безоговорочной победы в войне подобное попросту невозможно. И, совершенно не обращая внимания на недовольство Парса, Синдура год за годом, поколение за поколением продолжала писать свою историю.

А теперь, когда король (раджа) Каликала II слег от тяжелого недуга, двое принцев сошлись в ожесточенной схватке за престол.

Принцу Раджендре исполнилось двадцать четыре — ровно на десять лет больше, чем наследному принцу Парса Арслану. Обладатель типичной для синдурцев смуглой кожи пшеничного оттенка и точеных, словно высеченных резцом скульптора, черт лица, он пленял окружающих своим обезоруживающим обаянием, стоило ему лишь улыбнуться. Однако именно в этом обаянии, по мнению его врага — принца Гадеви и его приспешников, таился величайший подвох.

— Раджендра из тех, кто с любезной улыбочкой на устах хладнокровно перережет тебе глотку, — такова его истинная натура!

Так с нескрываемой горечью и злобой выплевывал слова его сводный брат Гадеви.

— Если бы этот паршивец Раджендра покорно признал мое право на престол, никаких смут бы не возникло. Я старше, пусть всего на один месяц, и моя мать знатнее. Меня поддерживают влиятельные дворяне. С самого начала у этого ублюдка не было ни единого шанса.

В любой стране, когда сводные братья борются за корону, преимущество всегда на стороне того, чья мать имеет более высокое происхождение. И в этом отношении притязания Гадеви были вполне справедливы. Однако у Раджендры на этот счет имелись свои аргументы. И звучали они на редкость дерзко.

— Учитывая мои таланты и достоинства, я куда больше подхожу на роль короля. Уж если я так говорю, значит, так оно и есть. Гадеви, конечно, не совсем уж бездарность, но родиться в одну эпоху со мной — это его величайшее несчастье.

Пусть это и звучало излишне самоуверенно, но ему удалось сплотить вокруг себя всех противников Гадеви в Синдуре. В отличие от своего сводного брата, он был куда щедрее и пользовался огромной популярностью среди простых солдат и бедноты. Гадеви же совершенно не показывался на глаза простому люду, проводя все свое время во дворце или в роскошных поместьях вельмож. Раджендра, напротив, мог запросто прогуляться по улицам, насладиться танцами уличных артистов, обсудить с торговцами дела на рынке или устроить шумную попойку в таверне. Неудивительно, что в глазах народа Гадеви выглядел надменным гордецом.

И когда в прошлом месяце военная кампания Гадеви против Парса окончилась провалом, Раджендра решил взять реванш и добиться успеха собственными руками.

На западном берегу реки Кавери, на восточной границе Парса, величественно возвышалась неприступная твердыня — крепость Пешавар.

Эта цитадель, контролирующая Континентальный тракт, ведущий на восток, в Страну Шелка (Серику), скрывала за своими стенами из красного песчаника гарнизон из двадцати тысяч кавалеристов и шестидесяти тысяч пехотинцев. Сейчас она служила не только важнейшим военным оплотом Парса, но и главной базой для возрождения правящей династии. Недавно наследный принц Парса, Арслан, в сопровождении немногочисленной свиты благополучно прибыл в эту крепость.

Со времен битвы при Атропатене, где парсская армия потерпела сокрушительное поражение от лузитанских захватчиков, и король (шао) Андрагорас III, и наследный принц Арслан числились пропавшими без вести, и вот, наконец, перед парсскими воинами предстал тот, в ком они могли признать своего законного повелителя.

Арслану было всего четырнадцать лет — еще совсем неопытный юноша, а его свита насчитывала лишь шестерых спутников. Но пока судьба короля Андрагораса оставалась неизвестной, именно наследный принц был единственным символом независимости и единства Парса. Более того, среди его приближенных находились Дариун — самый молодой марзбан (маркграф) в истории Парса, и Нарсас — бывший правитель Дайлама. Эти двое, несомненно, считались величайшими талантами государства.

Та ночь выдалась долгой и богатой на события. Сразу же после того, как воина в серебряной маске, упорно преследовавшего Арслана, сбросили с крепостной стены, пришла весть о нападении армии Синдуры.

Тут уж было не до того, чтобы выслеживать человека в серебряной маске.

Оборону Пешавара возглавляли двое марзбанов (маркграфов) — Бахман и Кишвард. Однако престарелый Бахман в последнее время заметно сдал, поэтому вся тяжесть командования легла исключительно на плечи Кишварда.

Нарсас, исполнявший обязанности военного советника при принце Арслане, напряженно размышлял над планом отвоевания столицы Экбатаны, находившейся под пятой лузитанских захватчиков.

Согласно замыслу Нарсаса, на данный момент шестидесятитысячную пехоту не стоило рассматривать как боевую силу. На то имелись две причины. Первая носила политический характер: в будущем, когда Арслан взойдет на престол, он, вероятнее всего, объявит об освобождении рабов (голамов). В Парсе пехотинцами служили именно рабы, поэтому их освобождение было бы логичным и последовательным шагом. Насчет их будущего у Нарсаса уже созрел тайный план.

Вторая причина заключалась в военной стратегии. Чтобы отправить в поход шестьдесят тысяч пехотинцев, потребуется провизия на шестьдесят тысяч ртов. Сейчас в крепости Пешавар запасов хватало, но лишь при условии обороны внутри стен. Если же восьмидесятитысячная армия отправится в дальний поход, припасы придется везти с собой, а для этого понадобятся повозки и тягловой скот. Собрать всё это — задача не из легких. Да и даже если удастся, скорость марша неизбежно упадет. Куда благоразумнее действовать стремительно, силами одной лишь кавалерии — так и бремя снабжения будет гораздо легче.

Однако прежде чем приступать к операции по возвращению столицы, необходимо было разделаться с нависшей угрозой — армией Синдуры. Нарсас, к которому Арслан обратился за советом, сохранял абсолютное хладнокровие.

— Не извольте беспокоиться, Ваше Высочество. Существуют три причины, по которым армия Синдуры обречена на поражение, — и дело тут не в превосходстве наших сил.

— И что же это за причины?

Глаза Арслана, цветом подобные ясному ночному небу, загорелись, и он с любопытством подался вперед. Раньше, живя во дворце, он брал у наставников уроки военной стратегии и тактики, но никогда не находил их увлекательными. Однако объяснения Нарсаса всегда были настолько конкретными и убедительными, что неизменно пробуждали в принце живой интерес.

Нарсас не ответил прямо, а перевел взгляд на своего друга.

— Дариун, тебе доводилось бывать в Стране Шелка (Серике). В том великом государстве ты, должно быть, изучил три главных принципа, которые надлежит соблюдать в войне?

— Благоприятное время, выгода местности и согласие среди людей.

— Именно так. — Нарсас повернулся к принцу. — Ваше Высочество, в этот раз армия Синдуры нарушила все три этих правила.

И Нарсас принялся за объяснения. Во-первых, «благоприятное время»: сейчас зима, и для солдат южной Синдуры, привыкших к жаре, это мучительное испытание. Главной ударной силой, которой так гордится Синдура, является подразделение боевых слонов, но слоны особенно уязвимы к холоду. Вот вам и нарушение первого принципа.

Во-вторых, «выгода местности»: синдурская армия пересекла границу, да к тому же действует под покровом ночи. Должно быть, они намереваются нанести внезапный удар до рассвета, но для тех, кто не знаком с местной географией, это верх безрассудства.

И в-третьих, «согласие среди людей»: будь то Гадеви или Раджендра, оба они, будучи втянутыми в борьбу за престол, поддались сиюминутной жадности и вторглись в Парс. Если соперник узнает об этом, он непременно ударит в спину. Пока над армией Синдуры висит эта угроза, нам не следует их бояться, сколь бы велика ни была их численность.

— Ради вас, Ваше Высочество, мы сокрушим армию Синдуры, а заодно обеспечим безопасность восточных рубежей на ближайшие пару лет.

С невозмутимым видом Нарсас почтительно поклонился.