Загадочная смерть Хильдиго повергла в шок короля Иннокентия VII.

Гискар, конечно, тоже удивился. Но пока он успокаивал и приводил в чувство запаниковавшего брата-короля, он и сам пришел в норму. Эта привычка выработалась у Гискара еще в детстве.

Еще один человек, архиепископ Боден, тоже был поражен. Но вместе с тем он пришел в неописуемую ярость. Убитый Хильдиго пытался усидеть на двух стульях, взвешивая на весах Бодена и Гискара, и чаша весов уже сильно склонилась в сторону Гискара. Но Боден об этом не знал. Он был уверен, что Хильдиго убили за то, что тот принял сторону Бодена и пошел против короля.

Ворвавшись в покои короля с перекошенным лицом, Боден ткнул пальцем в побледневшего Иннокентия VII и осыпал его проклятиями: вероотступник, убийца, богохульник, гореть тебе в аду. Король едва не лишился чувств и взмолился о помощи к брату.

— Гискар, брат мой, объяснись за меня перед архиепископом!

Гискар бросил на Бодена ледяной взгляд.

— Известно ли вам, Ваше Высокопреосвященство, что командира рыцарей-храмовников убили не одного?

— И с кем же он был?

— С женщиной, с которой он делил ложе.

В голосе Гискара сквозило злорадство, а лицо архиепископа Бодена от гнева и унижения стало пепельно-серым.

— К-какая гнусная клевета на священнослужителя…… Это верх богохульства!

— В богохульстве следует обвинять именно командира рыцарей-храмовников. Подумать только, священнослужитель делит ложе с блудницей!

Ядовито усмехнулся Гискар.

Внезапная смерть Хильдиго не входила в его планы. Он собирался приручить его, чтобы в нужный момент вонзить нож в спину Бодену. Но что толку горевать о мертвом. Нужно было хотя бы использовать это как оружие, чтобы высмеять Бодена, иначе сокровища, отданные Хильдиго, пропали бы зря. Ведь жадные рыцари-храмовники ни за что не вернут то, что однажды попало им в руки.

— ……Поэтому кое-кто уже поговаривает, что господин Хильдиго, погрязший в грехах, недостойных священнослужителя, навлек на себя гнев Божий и понес столь жестокую кару.

Гискар чувствовал себя уверенно. Рядом с трупом командира рыцарей лежал труп женщины. Они умерли голыми, в объятиях друг друга, так что в непорочность и чистоту Хильдиго никто бы не поверил.

Боден прожег Гискара испепеляющим взглядом, затем резко развернулся и грубо выскочил из комнаты.

— Так тебе и надо.

Подумал Гискар, но радость победы длилась недолго.

Это случилось за обедом. Иннокентий без всякого аппетита жевал лузитанское овощное рагу — блюдо, которого было много, но вкус оставлял желать лучшего. Вдруг в зал ворвались несколько рыцарей с тревожными вестями.

— Рыцари-храмовники в полном вооружении собираются вокруг архиепископа Бодена. Обстановка накаляется, что прикажете делать?

Иннокентий снова впал в панику и в слезах бросился к брату, который всегда решал все его проблемы.

— Г-Гискар, возлюбленный брат мой, неужели архиепископ и храмовники решили открыто выступить против меня?

— Успокойтесь, брат.

Одновременно одернув короля и цокнув языком, Гискар задумался. Он не ожидал, что Боден будет действовать так быстро и решительно.

Гискар начал искать выход из ситуации, но не ради брата, а ради себя. Вдруг его осенило, и он поспешно подозвал своих рыцарей.

— Священное знамя бога Иалдавофа! Мы не должны позволить храмовникам завладеть им. Немедленно отправляйтесь и принесите знамя сюда.

Получив приказ, рыцари Гискара бросились на крепостную стену, окружавшую столицу. Но, подбежав к знамени, они столкнулись нос к носу с рыцарями-храмовниками, пришедшими туда с той же целью.

Обе стороны прекрасно понимали намерения друг друга. Десяток людей Гискара и два десятка храмовников сверлили друг друга убийственными взглядами.

— Вы что, посмели поднять руку на священное знамя, богохульники?!

Заорали одни, на что другие тут же ответили не менее громко.

— Мы здесь по приказу Его Высочества брата короля. Посмеете мешать — навлечете на себя его гнев!

Один из людей Гискара решил, что слова здесь излишни, и потянулся, чтобы сорвать знамя. Но тут же с криком упал. Храмовник молниеносно выхватил меч и рубанул его по плечу.

Это послужило сигналом к началу жестокой резни между последователями Иалдавофа. Меч звенел о меч, клинок пробивал доспехи, доспехи лязгали о доспехи. Воздух над крепостной стеной пропитался запахом крови.

Вскоре люди Гискара оказались в меньшинстве и начали сдавать позиции. Десять против двадцати — бой был неравным. Их оттеснили в угол стены, отрезав все пути к отступлению.

И тут.

Казалось бы, одерживающие верх рыцари-храмовники вдруг начали падать один за другим.

Сверкая серебряной маской в лучах полуденного солнца, какой-то человек принялся рубить храмовников направо и налево.

Разница в силе была колоссальной. Стоило человеку в серебряной маске сделать шаг, как вспышка клинка сливалась воедино с брызгами крови. Головы и руки лузитанцев отлетали в стороны, тела разрубались пополам, а каменные плиты стены заливало кровью.

Оставшиеся храмовники задрожали от ужаса. Бормоча имя бога Иалдавофа, они бросились врассыпную. На стене осталось лежать девять убитых и четверо тяжелораненых.

Так священное знамя было доставлено брату короля Гискару.

Всё бы ничего, но среди тех, кого зарубил Хирмес (человек в серебряной маске), оказался младший брат генерала Монферрата.

Взбешенный Монферрат на глазах у своих рыцарей схватил человека в серебряной маске.

— Возможно, вы считаете, что этот человек в маске сослужил хорошую службу во имя завоеваний Лузитании. Но поставьте себя на его место! Он продал собственную родину врагам из личной мести. Он предатель!

Лузитанцы зароптали, а сам человек в серебряной маске не проронил ни слова.

— Этот человек без зазрения совести продал свою страну и отдал соотечественников в руки врага. Если ветер переменится, он так же легко продаст Лузитанию кому-нибудь еще! Это же ясно как день!

Монферрат трясущимся от гнева пальцем указал на серебряную маску.

— Нельзя оставлять в живых того, кто принесет нам беды в будущем. Мы должны зарубить его прямо здесь и сейчас, чтобы спасти Лузитанию.

Монферрат обвел взглядом присутствующих. Лузитанцы переглянулись, их руки лежали на эфесах мечей, но они не решались их обнажить.

Все они на своей шкуре знали, насколько силен человек в серебряной маске. Никто не хотел быть первым, кто пойдет на него с мечом.

Поняв это, Монферрат решил больше ни на кого не полагаться. Он выхватил меч и уже собирался обрушить его на человека в серебряной маске.

Хирмес тоже потянулся за мечом, чтобы ответить ударом на удар. Но в этот самый миг, в сопровождении своих рыцарей, на сцену ворвался герцог Гискар.

Шум и ропот волной прокатились от краев толпы к центру, когда Гискар вклинился между ними.

— Монферрат, убери меч!

— При всем уважении, Ваше Высочество……

— Убери меч. Что будет в будущем, ведомо лишь богу Иалдавофу. Но сейчас я не позволю тебе причинить вред человеку, который сослужил столь великую службу нашей стране.

Монферрат побледнел сильнее, чем сталь его собственного клинка, и замер на месте. Гискар возвысил голос.

— Если мы накажем этого человека, ни один парсиец больше не станет сотрудничать с нашей армией. Только благодаря его действиям священное знамя не попало в руки храмовников. Мне жаль твоего брата, но прошу тебя, смирись с этим.

— Ваше Высочество, я, Монферрат, делаю это не только ради мести за брата. Я уверен, что этот негодяй в серебряной маске принесет вред нашей родине……

— Я знаю. Ты человек справедливый. Но я был бы тебе очень признателен, если бы ты проявил благоразумие и прислушался к моим словам.

После таких слов Монферрат уже не мог настаивать на своем. Он убрал меч, поклонился и отступил. Остальные рыцари с видимым облегчением разошлись, оставив Гискара и человека в серебряной маске одних.

— Благодарю вас за то, что остановили его, ради блага ваших же подчиненных, Ваше Высочество……

Услышав ироничную благодарность, Гискар откровенно поморщился.

— Не будь так самоуверен. По части воинской доблести Монферрату до тебя далеко. Но вот что касается авторитета среди людей — тут совсем другое дело. Если бы Монферрат пал от твоего меча, все присутствовавшие рыцари ополчились бы против тебя.

Хирмес скривил губы, но под маской Гискар этого видеть не мог.

— Ты, несомненно, редкий храбрец, но сможешь ли ты с уверенностью сказать, что победишь один против пятидесяти?

Услышав этот вопрос Гискара, Хирмес не произнес ни звука, но мысленно ответил: «Если бы это были парсийские рыцари — другое дело. А лузитанских рыцарей, будь их хоть пятьдесят, хоть сотня, я ничуть не боюсь».

Но вслух он, разумеется, ничего не сказал, а лишь отвесил почтительный поклон.