В отличие от Арслана, его отец вовсе не пребывал в растерянности. Напротив, он действовал энергично и решительно. Быть может, так он стремился заполнить пустоту власти и авторитета, продолжавшуюся восемь месяцев со времени поражения при Атропатене. Поспав совсем немного, Андрагорас сначала вызвал сатрапа (главу канцелярии) Лушана, заставил его доложить обо всех государственных делах, а затем приказал явиться марзбану (полководцу) Кишварду.

Когда явился «генерал двух клинков», и оказалось, что у него на плече нет его знаменитого сокола, прославленного не меньше, чем сами его мечи, Андрагорас сразу обрушил на него вопрос:

— Кишвард, ты личный слуга Арслана или государев слуга Парса?

От такой постановки вопроса Кишвард даже опешил. Такой вопрос мало походил на слова великодушного государя. Но, раз уж его спросили, промолчать он не мог.

— Разумеется, я из поколения в поколение служу Парсу и состою вассалом шаха (короля). Я никогда не забывал о своем положении.

— Тогда преклони колено! Здесь стоит единственный, перед кем ты обязан склониться. Я — Андрагорас, потомок царя-героя Кай Хосрова и единственный шах Парса!

Это прозвучало, словно удар грома. «Генерал двух клинков» Кишвард опустился на одно колено и с надлежащим почтением совершил поклон перед царем. Кишвард был человеком очень далеким и от трусости, и от низкопоклонства, но происходил из старинного воинского рода, и потому обряд подчинения шаху был вбит в него и телом, и духом. Тем более, в отличие от Дариуна или Нарсаса, он не навлекал на себя немилость Андрагораса и не спорил с ним по политическим вопросам.

По форме наследный принц был всего лишь наместником короля. Если шах Андрагорас вновь возвращал себе трон, само существование принца Арслана как политической силы будто бы и вовсе переставало иметь значение. И все же Кишвард продолжал чувствовать смятение, потому что за последние полгода в нем успела укорениться личная преданность самому наследному принцу. К тому же между ними возникла связь сердец через соколов — Азраила (Ангела Смерти) и Суруш (Ангела Вести).

Но теперь Кишварду не оставалось ничего иного, кроме как подавить в себе личные чувства и поставить себя на место верного вассала шаха, как это делали поколения его предков.

Когда солнце стало клониться к западу, шах Андрагорас собрал на плацу для смотра всех гражданских и военных сановников. Были созваны все, кто имел чин не ниже сотника, и все они опустились на колени на каменной мостовой. Вызвали и наследного принца Арслана. Сняв золотой шлем и держа его на левой руке, он стоял в первом ряду и почтительно склонил голову.

— В Парсе военная власть принадлежит одному лишь шаху. Любой другой, посягающий на военную власть короля, тем самым совершает государственную измену.

Холодный и суровый голос звучал так, будто зачитывал вину самого Арслана. Наследный принц, стоявший без шлема, с непокрытой головой, принимал на себя голос отца и продолжал молча склоняться.

— Ты ведь понимаешь это, Арслан?

— Да, государь...

— Позвольте, государь!..

За правым плечом Арслана звякнули черные доспехи — это сдвинулся с места Дариун. В его глазах горел гнев. Он понимал, что сейчас нельзя вызывать бурю, но если в таком официальном месте никто не защитит наследного принца, Арслан останется без всякой опоры. Дариун поднял взгляд прямо на шаха, и даже в его коленопреклоненной позе чувствовалась готовая вспыхнуть ярость.

— Ваше Величество сами утвердили Его Высочество наследным принцем. А раз так, то замещение царской власти наследником — естественное следствие самого государственного порядка. В чем же вина наследного принца?

Андрагорас лишь метнул на него тяжелый взгляд и промолчал.

— Господин Дариун! Ты ведешь себя дерзко перед государем. Сдержись!

Арслан оборвал его голосом, который старался удержать в узде. В этой ситуации, даже если он и был глубоко благодарен Дариуну, как наследный принц он обязан был его остановить. Иначе пришлось бы самому королю обрушиться на Дариуна, и вражда между ними вспыхнула бы уже открытым огнем. Дариун, конечно, прекрасно это понимал. Хоть и с явной неохотой, он принял смиренный вид и замолчал.

Впрочем, сложная внутренняя борьба Арслана и его людей, похоже, вовсе не занимала Андрагораса. Или же он лишь делал вид, что не замечает ее. Как бы то ни было, он полностью проигнорировал протест Дариуна и посмотрел сверху вниз на наследного принца.

— Я повелеваю тебе.

Голос его глухо отдавался в животе своей тяжестью. Арслан и представить не мог, что кто-то сумеет говорить с подобной властью. От этого голоса сжималась грудь. Каковы бы ни были прочие недостатки Андрагораса, его величие и царственная мощь были подлинными.

— Я повелеваю тебе: отправляйся на южное побережье и собирай войско для освобождения страны. Пока не соберешь пятьдесят тысяч человек, к шаху не возвращайся.

Среди сановников пробежал ропот, словно ветер прошел по зарослям тростника. Никто не решался произнести это вслух, но по лицам было видно одно и то же: разве это не означает фактическое изгнание?

Все парсийские силы, которые вообще можно было собрать, уже стеклись сюда. Откуда же Арслану взять еще пятьдесят тысяч? Если он не сумеет этого сделать, отец фактически велит ему не возвращаться. Арслан почувствовал в глубине души ледяную глыбу. Все тело окаменело, в горле что-то встало поперек, и он не мог выдавить ни звука.

И тут сзади, слева от него, прежний владыка Дайлама тихо шепнул:

— Примите приказ, Ваше Высочество.

Голос Нарсаса был тихим и коротким. Он не объяснил, почему нужно принять этот приказ. Но Арслан услышал все, что требовалось. Он лишь на миг взглянул на лицо стратега, которому доверял больше всего, и принял решение.

— Смиренно принимаю царский приказ.

Арслан решил изменить взгляд на происходящее. Не думать, будто его изгнали. Лучше считать, что ему дали свободу действовать. Если смотреть так, можно не питать ненависти к отцу. Быть может, отец просто решил подвергнуть испытанию своего слабого сына.

Ему очень хотелось думать именно так. Хотя, возможно, это было всего лишь бегство от действительности. Но что такое действительность? В обращении отца не было ни капли тепла — одна лишь холодная суровость. Он не был любим своим отцом. И своей матерью тоже. Он чувствовал это еще с тех пор, как почти три года назад вошел в царский дворец. Ему давали это почувствовать.

— Ты — принц Парса. Веди себя как принц. Мне больше ничего от тебя не нужно.

Так когда-то сказала ему его прекрасная мать. От супругов-кормилиц, которые вырастили Арслана, он всегда чувствовал тепло, доброту и простоту. А слова королевы Тахминэ, хотя и прикрывались внешней великодушностью, на деле были до предела холодны. И великолепный, изысканный царский дворец тоже всегда казался Арслану не домом, а чужим, холодным местом.

Неужели все это — ветви одного и того же корня?

Неужели все потому, что он, мальчик по имени Арслан, на самом деле не сын шаха Андрагораса и королевы Тахминэ?..

— Чего ты ждешь? Царский приказ уже отдан. Немедленно готовься к дороге и выступай.

— У меня есть одна просьба.

— Говори.

— Перед отъездом позвольте мне увидеться с матушкой. Я хочу поговорить с ней.

За спиной Арслана Дариун и Нарсас, оставаясь на коленях, быстро обменялись взглядами. Ответ короля не оставлял никакой надежды.

— Королева истощена и телом, и душой после последних дней. Гораздо правильнее как сыну не будить ее ради разговора, а исполнить царский приказ, прославиться и вернуться с победой. Встреча не нужна.

— ...Дариун!

Нарсас остановил друга тихо, но резко. Дариун, возмущенный бесчеловечной жестокостью Андрагораса, уже было снова начал подниматься. Рыцарь в черном с огромным трудом удержал себя и вернулся в позу коленопреклонения. Тогда Нарсас, с изысканно почтительным поклоном, заговорил сам:

— Наследный принц, как подобает парсийцу, принимает царский приказ. И мы, служащие Его Высочеству, пусть и ничтожные, но желаем сопровождать его и помочь ему исполнить волю государя. Удостойте нас, прошу, позволением следовать за принцем.

Однако расчет Нарсаса, похоже, разбился о стену. Бросив на молодого бывшего владыку Дайлама холодный взгляд, Андрагорас отрезал:

— Дариун и Нарсас останутся при моем дворе. Я не дозволяю им сопровождать Арслана. Их способности слишком важны для моего царского дома.

По всему собранию прокатился почти слышимый вдох ужаса. Все прекрасно знали, что Дариун и Нарсас для наследного принца Арслана — словно два крыла. Один — величайший воин, другой — величайший стратег, и равных им не было во всем Парсе. Никто не мог не догадаться, что, прикрываясь словами о желании воспользоваться их талантами, Андрагорас в действительности просто стремится оторвать их от Арслана.

— ...Что за отец.

С досадливым щелчком языка это пробормотал Гив, будущий, как он сам себя называл, придворный музыкант. Формально он был лишь знакомым Арслана и не имел ни ранга, ни должности, а потому не обязан был преклонять колени перед Андрагорасом. Он просто стоял у окна неподалеку и наблюдал за происходящим на плацу. Вообще-то, как человеку со стороны, Гиву бы скорее хотелось сказать что-то вроде «так вам и надо» насчет распрей внутри царского рода, но, глядя на Арслана, он невольно чувствовал к нему жалость и всей душой разделял гнев Дариуна. От этого ему самому становилось даже неловко — совсем не в его духе.

— Ну и ладно. К счастью, мне-то можно служить кому угодно, и никто не станет возражать. Если господа Дариун и Нарсас не могут вылететь из клетки, я расправлю крылья за них.

И все же людям с чинами живется скованно. Надо же, родившись человеком, не иметь даже права самому выбрать себе господина. Гив невольно вспомнил страннейшие события, случившиеся всего несколько дней назад на горе Демавенд. Человек в серебряной маске, принц Хирмес, еще не сумел овладеть священным мечом Рухнабадом. А если смотреть с другой стороны — не сам ли священный меч выбирает себе владельца?

— Настоящий хозяин Рухнабада — именно принц Арслан.

Так Гив тогда бросил вызов Хирмесу. И теперь невольно задавался вопросом: было ли это просто пустой дерзостью или же сами боги воспользовались устами музыканта, чтобы сказать это? Мысль казалась ему весьма любопытной. Во всяком случае, Гив чувствовал: тогда мощь Рухнабада проявилась не полностью. Этот меч наверняка скрывает силу куда более великую и грозную.

А между тем несвободному придворному — марзбану Кишварду — Андрагорас задал вопрос, почему его знаменитого сокола нет на плече. Кишвард, доверивший Азраила (Ангела Смерти) наследному принцу, спокойно ответил:

— Сокол ведь в конце концов всего лишь зверь. Видно, он забыл милость своего хозяина. Печально, но ничего не поделаешь.

Андрагорас посмотрел на него с холодной насмешкой, но ничего не сказал вслух.

Сатрап Лушан, Исфан, Тус и прочие, кто когда-то поспешил под знамя наследного принца Арслана, все были глубоко смущены. Лушан хранил спокойствие, Исфан нервничал, Тус угрюмо молчал — но у каждого, похоже, уже зрел в сердце собственный выбор.

Те же, кто совсем недавно примкнул к Арслану, польстившись на растущую славу победоносной парсийской армии, теперь без особых душевных мук переходили на сторону шаха Андрагораса. В этом тоже не было ничего удивительного. Более того, в будущем, вероятно, найдутся и такие, кто с радостью устремится именно под знамя Андрагораса. Ведь скрытая тревога и неприятие указа об отмене системы голамов (рабов) действительно существовали. А значит, задача Арслана — собрать новое войско — становилась еще труднее.

Под вечер Арслан один покинул Пешавар. С ним были только один сокол и один конь. Его одинокая тень, залитая закатным светом, двигалась на юго-запад.

Дариуну и Нарсасу даже не позволили проводить наследного принца. Они находились в одной из внутренних комнат крепости. Им хотя бы разрешили остаться при оружии, но у дверей стояли солдаты, так что это почти ничем не отличалось от домашнего ареста.

Нарсас сидел за столом и о чем-то упорно размышлял. Дариун, который все это время ходил по комнате, словно больше не мог выносить молчание, наконец сел напротив него.

— Нарсас, о чем ты думаешь?

Он говорил почти шепотом. Дариуну не верилось, что друг, соединяющий в себе и глубокую мудрость, и изощренный ум, мог просто не разгадать намерения шаха Андрагораса. Он подозревал, что Нарсас, вероятно, нарочно позволил себя провести, имея в голове какой-то собственный замысел.

В ответ на вопрос друга Нарсас беззвучно улыбнулся. Оба избегали говорить громко, потому что понимали: где-то неподалеку наверняка скрываются царские шпионы. Убрав улыбку, Нарсас уже вслух, нарочито обычным голосом, ответил:

— Какой же ты тревожный. Его Высочество Арслан ведь не в чужую страну уезжает. Даже если мы не сможем сопровождать его, причин для такой уж сильной тревоги нет.

Но пока он говорил это, его пальцы двигались по столу. Он писал знаками пальцев. Дариун мгновенно уловил их смысл. Нарсас сообщал следующее:

...То, что Андрагорас силой оторвал Дариуна и Нарсаса от наследного принца, вовсе не значит, что шах глуп. Напротив. Настоящая цель Андрагораса — вынудить Дариуна и Нарсаса ослушаться царского приказа и покинуть лагерь. Тогда их можно будет законно уничтожить как мятежников. Андрагорас знает, что они оба склонны хранить верность наследному принцу, а не ему самому. А значит, лучше вовсе не допустить, чтобы они ушли к Арслану, — лучше уничтожить их.

Дариуна пробрал холод. Он и не думал, что сам шах ненавидит его до такой степени. Но если задуматься, это означало лишь его собственную наивность. Если Андрагорас для Арслана — скрытый противник, то и Арслан для Андрагораса значит то же самое. А ослаблять силы врага — дело естественное.

Пальцы Нарсаса продолжали движение.

«Не тревожься. Я уже объяснил все Эламу и Алфрид. Эти дети сообразительны. Они должны понимать, что им делать. Но если дойдет до худшего, возможно, нам придется прорываться даже через ряды собственной парсийской армии».

Дариун ответил ему теми же знаками пальцев:

«Положись на меня. Каким бы плотным ни было кольцо, я разрублю его. Только если мы силой уйдем из лагеря шаха, отношения между наследным принцем и его отцом могут стать еще хуже».

Эта напряженная, безмолвная беседа тонула в обычных, ничего не значащих фразах, произносимых вслух. Шпион шаха, подобравшийся к самой двери, не смог разобрать ничего полезного.

— Все уже и без того зашло слишком далеко, — сказал Нарсас вслух. — Сколько ни тяни, крушения уже не избежать. А раз так, бессмысленно сидеть сложа руки и ждать, пока судьба захлопнет ловушку.

— Верно, — ответил Дариун. — Теперь уже поздно скорбеть. Но что делать с госпожой Фарангис и Гивом? Не нужно ли связаться с ними и действовать вместе?

Нет, в этом нет необходимости, ответил Нарсас. Фарангис и Гив не станут служить шаху Андрагорасу. Они либо встанут на сторону принца Арслана, либо вообще не будут ни на чьей стороне. Они и сами сумеют действовать по собственной воле и сообразительности. Если сейчас попытаться с ними связаться, это лишь разожжет подозрения Андрагораса и может поставить их под удар. Лучше пока делать вид, будто ничего не происходит. Скорее всего, они и без того встретятся снова рядом с Арсланом.

— Выходит, ты довольно высоко ценишь и госпожу Фарангис, и Гива, Нарсас.

— Пожалуй, так и есть. Связь у нас с ними сложилась странная, но в ней есть нечто, что действительно стоит беречь.

Кивнув, Дариун встал из-за стола и подошел к окну, выходившему во внутренний двор, мощенный камнем. Солдаты караула тут же встрепенулись и крепче перехватили копья. Ведь под надзором находился сам «Марданф-мардан (воин из воинов)», и скрыть напряжение им не удавалось.

— Что ж, нелегкая у них служба. Но и их можно понять — приказ есть приказ.

Когда Дариун вернулся к столу, Нарсас задумчиво произнес вслух:

— Чтобы большое судно могло свободно ходить, ему нужно широкое море. Его Высочество Арслан пока еще только озеро, но у него есть все шансы стать морем. И ждать этого определенно стоит.

Этого сравнения с морем и кораблем Нарсас не приводил турянскому генералу Джимсе. Тому, кто никогда не видел моря, оно было бы непонятно. Сам Джимса тем временем лежал на ложе болезни рядом с тем самым Заравандом, которого он ранил. Оба были еще не в состоянии двигаться, так что взять их с собой в побег было невозможно. Если у этого человека есть удача и, главное, воля жить и сражаться, он сам вырвется из этой западни, рискуя жизнью. Джимсу уже дважды спасали от смерти. Сделать для него что-то большее у Нарсаса и Дариуна уже не оставалось ни времени, ни сил.