Шестнадцатого июня солнце бросило на землю первый луч сквозь просветы в облаках. На стенах Пешавара солдаты, благополучно закончившие ночное дежурство, зевая во весь рот, уже собирались смениться с товарищами. И тут один из них вскрикнул и указал на западную равнину. По дороге к Пешавару приближался небольшой отряд всадников с повозкой. На осадное войско это не походило, и солдаты всматривались с недоумением. Среди них старший по возрасту вдруг издал потрясенный крик:

— Это шах (король)! Это же сам Андрагорас-сама...!

Так в Пешаваре и появился шах Парса Андрагорас III.

— Отец...

Опустившись на колени на каменных плитах внутреннего двора и встречая прибывших короля с королевой, Арслан запнулся. С тех пор как они расстались прошлой осенью на поле битвы при Атропатене, прошло почти восемь месяцев. Он не знал, что сказать, мысли путались, и, так и не сумев решить, как лучше начать, Арслан просто преклонил колени и приветствовал их:

— Слава богам, вы невредимы. С самого расставания при Атропатене я не переставал тревожиться о вас. И о матушке тоже...

Он перевел взгляд на королеву Тахминэ, которая так и не вышла из повозки, но никакого отклика не последовало.

— Королева устала. И я, признаться, тоже. Приготовьте нам покои. Обо всем остальном поговорим после полудня.

Отдав лишь эти распоряжения, Андрагорас спешился. Вопреки своим словам, он почти не выглядел изнуренным долгим побегом. Во всяком случае Арслан распорядился, чтобы сатрап (глава канцелярии) Лушан занялся приемом его родителей и их спутников. И все же случившееся было слишком неожиданным, и даже приближенные Арслана не могли скрыть растерянности.

Когда король с королевой в сопровождении Лушана удалились во дворец, люди Арслана собрались в одной комнате, чтобы обсудить случившееся. Гив первым заговорил о том, что теперь будет дальше:

— ...И что же теперь? Получается, у нас будет двоевластие — шах и наследный принц, так, господин Дариун?

— Нет, вряд ли. Если бы речь шла о двух равных по положению принцах, еще можно было бы говорить о разделении власти. Но шах не станет делить могущество ни с кем.

— Хм. Значит, на земле может быть только один шах, да?

Фраза, брошенная Гивом, была знаменитой строкой из «Отрывков из поэмы о подвигах Кай Хосрова».

— Тогда выходит, и военное командование Его Высочество Арслан тоже должен вернуть своему отцу?

— Само собой, так и будет.

— Само собой, говоришь... Но ведь до сих пор именно Его Высочество Арслан вел войско и сражался. И тут вдруг появляется шах и требует передать ему армию...

Это ведь почти то же самое, что выхватить добычу из-под носа у охотника. Гив без всякой стеснительности высказал то, что думал. Он и по натуре был дерзким человеком, и к придворному этикету не был привязан.

Дариун тихо произнес:

— Пожалуй, многие окажутся между двух огней. В худшем случае Парс расколется.

Если до этого дойдет, станет уже не до войны ни с Лузитанией, ни с Тураном. Сумеет ли Парс тогда вообще сохраниться как государство?

Нарсас молчал и о чем-то напряженно размышлял.

И в самом деле, неожиданность случившегося поражала. Из всех возможных предположений воплотилось именно то, которое казалось наименее вероятным. Похоже, они все же недооценили внутреннюю силу короля Андрагораса. Хуже всего было то, что предполагалось: спасение Андрагораса увеличит влияние Арслана до небывалой степени. Но вышло не так. Совсем не так. И это было крайне плохо. Если теперь король скажет: «Я выбрался собственными силами. Мне нет нужды прислушиваться к мнению наследного принца», — возразить будет нечего.

Фарангис, Элам, Джасвант и другие с тревогой смотрели на одинокую спину Арслана, замершего в коридоре. На левом плече наследного принца сидел сокол Азраил (Ангел Смерти).

Арслан уже давно стоял молча. Он понимал, что должен что-то сказать в ответ на беспокойство своих людей. Но не знал — что именно. Когда-нибудь такой миг должен был наступить, он это знал. Но не думал, что так скоро. Арслан еще не успел подготовить себя к этому. Ему казалось, что прежде должна пасть Экбатана.

Конечно, никто не мог поручиться, что к падению Экбатаны он и правда оказался бы готов. Но времени ему все равно хотелось. Как раз в тот момент, когда он собирался вновь приводить в порядок войско и выступать в поход за возвращение столицы, отец, проделав долгий путь бегства, уже сам добрался до Пешавара.

— Кстати, госпожа Фарангис, могу ли я узнать, что вы думаете обо всем этом?

Фарангис холодно посмотрела на Гива, чье лицо выражало слишком уж явный скрытый смысл.

— Не знала, что ты из тех мужчин, кто так мучается мыслями о чужих взглядах.

Сказав это с насмешкой, она все же ответила прямо:

— Я поступила на службу к Его Высочеству Арслану. Если я теперь покину его, прежняя верховная кахина (жрица) наверняка нашлет на меня проклятие. Для меня проклятие мертвых страшнее, чем гнев короля.

С виду она говорила чуть ли не смиренно, но если вывернуть смысл ее слов наизнанку, получалось: гнева короля она не боится вовсе.

— Как и ожидалось, моя Фарангис не только права, но и говорит с изяществом.

— Что там думает твоя Фарангис, меня не касается. Я просто следую велению собственного сердца. Лучше скажи, что намерен делать ты сам.

Удобно проигнорировав первую половину слов прекрасной кахины, Гив вполне ясно обозначил свою позицию:

— Лично я ничем не обязан королю Андрагорасу.

И если бы он на этом остановился, было бы уже довольно. Но именно в том и заключалась дурная привычка Гива, что он непременно добавлял лишнее.

— Если вдруг наследный принц поссорится с королем и поднимет войско, я безо всяких споров примчусь под знамя наследного принца.

Услышав это, Элам поспешно снова взглянул на спину Арслана. Но Арслан, погруженный в тяжелые мысли, в этот миг, похоже, вовсе не услышал слов Гива и даже не шелохнулся.

Кахина вперила взгляд в дерзкого говоруна.

— Мне кажется, ты не просто выражаешь свое мнение. Ты будто бы даже желаешь, чтобы между Его Величеством и Его Высочеством произошел разрыв.

— Вот как? Неужели это так слышится?

— Только так и слышится.

Фарангис сказала это решительно, но при этом не стала упрекать его в крамольности или в том, что его слова недопустимы.

Тут впервые заговорил Джасвант:

— Я покинул родную Синдуру и пришел в эту чужую страну потому, что обязан Его Высочеству Арслану тремя долгами. Не отплатив за них, я не могу покинуть его сторону.

— Вот как, вот как. Что ж, держись тогда как следует.

Гив отмахнулся от этого довольно легко, но вдруг нахмурил свои красивые брови и подумал про себя:

«...Но как ни посмотри, это был совсем не взгляд матери, смотрящей на своего ребенка».

Он вспомнил впечатление от той ироничной встречи с королевой Тахминэ, но, конечно, вслух этого не сказал.

Перед мальчиком, которому было всего чуть больше четырнадцати, стояла необходимость принять решение. Должен ли он как сын подчиниться отцу и вернуть ему военную власть? Если он так поступит, раскола внутри Парса, вероятно, удастся избежать. Но король Андрагорас ни за что не станет, как Арслан, освобождать голамов (рабов) и менять традиционное устройство парсийского общества. Иными словами, на пути к осуществлению идеалов Арслана встал сам Андрагорас.

К тому же у Арслана теперь появилась еще и своя внутренняя слабость. В конце концов он не сумел спасти отца собственными силами. И мать тоже. Король и королева освободились из плена сами. Значит, он не исполнил ни долг наследного принца, ни долг сына. Да, он старался изо всех сил, получал помощь Дариуна, Нарсаса и множества других людей, но если кто-то скажет ему: «И это весь твой предел, несмотря на все старания?» — возразить будет трудно. Для потомка царя-героя Кай Хосрова это было слишком жалко.

Азраил (Ангел Смерти) тихо крикнул и заглянул в лицо своему бескрылому другу. Он тревожился за него. Арслан заставил себя улыбнуться и погладил друга по перьям.

— Прости, что заставляю тебя волноваться, Азраил. И не беспокой заодно своего хозяина.

У него болело сердце. Он ведь не действовал со зла. Почему же тогда выходит так, что все, кто оказывается рядом с ним, непременно страдают из-за него?

И дело было не только в других. Он наконец снова встретил родителей — и все же сердце не наполнялось радостью. Странное смятение расправило крылья внутри него и не желало их складывать. Неужели в нем самом, как в сыне и как в человеке, чего-то недостает?

Или же все потому, что он на самом деле не родной ребенок своим родителям? Стоило лишь коснуться этой запретной мысли, как Арслан ощущал себя человеком, медленно погружающимся в глубокий темный колодец.