Пешаварская крепость бурлила ликованием великой победы. Осада турян была снята. Более того, парсийцы одержали над ними сокрушительную победу, отправив на тот свет Тархана и еще нескольких прославленных вражеских полководцев. Теперь можно было снова готовиться к битве за возвращение царской столицы Экбатаны. Но кого следовало поставить на первое место в списке отличившихся?

— Главная заслуга этой ночи прежде всего принадлежит Тусу.

Арслан произнес это совершенно ясно. С тех пор как он снова вошел в Пешавар, Тус даже не заходил внутрь крепости, а все это время расставлял ловушки для турянской армии. Он создавал видимость движения огромного войска, подделывал следы стоянок, распространял слухи, заставляя врага поверить, будто к ним приближается стотысячная армия. Разумеется, при этом нельзя было позволить противнику раскрыть их замысел. И Тус, и его две тысячи подчиненных перенесли ради этого трудности, которые трудно было назвать обычными. Конечно, Тусу не выпало случая совершить такие подвиги, как отсечение головы прославленного вражеского полководца. Но именно то, что ему не дали подобного шанса, и было его честью. Наблюдая из коридора, ведущего в зал, как наследный принц награждает Туса, Дариун, казалось, радовался даже больше самого награждаемого и заговорил с Нарсасом:

— То, как поступает Его Высочество, поистине достойно восхищения. Именно когда так высоко вознаграждают тех, кто, как Тус, трудился без лишнего блеска, у солдат появляется еще больше усердия. Вот что значит истинный государев размах.

— Дариун, когда речь заходит о Его Высочестве, ты способен восхититься буквально чем угодно.

— Это смешно?

— Нет, вовсе не смешно.

Это была ложь. В глубине души Нарсасу как раз было смешно. Действия принца Арслана и правда были великолепны, но, скажем, будь Дариун человеком, который силен лишь как воин, а душой груб и мелок, он наверняка отреагировал бы иначе. Сказал бы что-нибудь вроде: «Это ведь я сразил великого Тархана и совершил наибольший подвиг. Не могу согласиться, чтобы меня ставили ниже Туса» — и стал бы яростно на этом настаивать.

«Дариуну стоило бы ценить себя немного выше... хотя, пожалуй, именно в этом и заключается его лучшая сторона», — подумал Нарсас.

Он знал, что достоинства его друга вовсе не сводятся к одной только воинской доблести. Сделав шаг вперед, он взглянул на лицо друга.

— Кстати, я сейчас собираюсь навестить одного упрямого турянина. А ты что будешь делать?

— Нет уж, уволь. Если такой неотесанный человек, как я, будет там сидеть, то только помешает тебе.

Легко подняв одну руку, Дариун проводил друга взглядом. Порыв ночного ветра тронул плащ «Марданф-мардана (воина из воинов)». Аромат цветов, неизвестно откуда донесшийся до него, напомнил ему о далекой столице Серики (Страны шелка). Под полной луной, в благоухающем саду пионов, осколки утраченной любви бесшумно скатились с груди рыцаря в черном. Губы Дариуна шевельнулись, и он тихо выдохнул почти неслышные слова:

— Говорят, забвение — милость богов... Но, видно, мне еще долго не будет дарована эта милость. Такова расплата за грехи того, кто множит убийства. Что ж, ничего не поделаешь...

Расставшись с Дариуном, Нарсас отправился в комнату по другую сторону внутреннего двора, чтобы навестить раненого турянина. Джимса лежал на кровати лицом вниз. Повязки на его спине были наложены Эламом и Алфрид — вдвоем. По обе стороны ложа стояли те самые Элам и Алфрид, больше похожие не на сиделок, а на стражей, и при появлении Нарсаса оба бодро выпрямились. Джимса раздраженно проворчал. Теперь он уже не пытался делать вид, будто не понимает парсийского.

— Это ты, стратег Парса? Убери отсюда этих двоих. Когда все время думаешь, что тебя вот-вот придушат, то и раны заживать не хотят.

— Ну и неблагодарный же ты! Между прочим, это мы тебя перевязали и жизнь тебе спасли!

Алфрид, уперев руки в бока, сурово обвинила турянина.

— Вот именно, вот именно, — неожиданно поддержал ее Элам.

Нарсас с усмешкой покачал головой.

— Ладно, устроим так, чтобы тебе было спокойнее. Но скажи, Джимса, ты уже определился насчет того дела?

— ...Я не знаю.

Джимса снова с досадой вскрикнул и поморщился от боли в ране.

— Этот принц по имени Арслан... разве он не выглядит просто добродушным слабаком? В воинской доблести он и в подметки не годится ни господину Дариуну, ни господину Кишварду, а в мудрости целиком полагается на господина Нарсаса. Что в этом мальчике вообще есть такого особенного?

Нарсас уже не раз убеждал Джимсу поступить на службу к Арслану. Именно это и было ответом турянина. В Туране человек вроде Арслана, блекнущий рядом со своими способными вассалами, никогда не мог бы стать правителем. Чтобы властвовать над турянами, нужно с первого взгляда производить впечатление силы и воинственной мощи.

Но Нарсас не ответил на его вопрос прямо.

— Ты ведь видел сокола, сидевшего на плече Его Высочества Арслана?

— Видел. И что с того?

— Даже птица, парящая в небе, не может лететь вечно. Рано или поздно ей приходится возвращаться в гнездо. Разве не так?

— Ты хочешь сказать, что наследный принц — это хороший насест для способных вассалов?

С подозрением Джимса уточнил смысл этого сравнения. Молодой парсийский стратег тихо усмехнулся и жестом велел Эламу и Алфрид немного расслабиться. На лицах обоих буквально читалось: если Джимса вдруг попробует вцепиться в Нарсаса, они мигом собьют его с ног и еще раз перебинтуют.

— Джимса, господин может быть очень разным. Одной лишь внешней силы для этого недостаточно. Лучше спокойно подумай о том, как с тобой обходился царь Токтомиш.

— ...

— Элам, Алфрид, больше сторожить его нет нужды. Сейчас начнется победный пир. Наедайтесь досыта, а потом хорошенько отдохните.

С этими словами Нарсас повернулся и вышел, а Элам с Алфрид последовали за ним по обе стороны. Когда все трое ушли, раненый турянин остался один. Джимса сам не понял почему, но раздраженно цокнул языком, уткнулся лицом в подушку и погрузился в размышления. Как бы там ни было, с такими ранами ему все равно не сбежать. Пусть его положение и отличалось от участи младшего брата короля Лузитании, времени подумать у Джимсы теперь было предостаточно.

Наступило утро после ночи, насквозь пропитанной запахом крови, и турянская армия наконец сумела собрать остатки разбитого войска у северо-восточной границы Парса. Токтомиш, выглядевший до крайности изможденным, заговорил с уцелевшими военачальниками о возвращении на родину. Похоже, он решил, что шансов на победу больше нет. Но среди полководцев тут же поднялся бурный протест.

— И ради чего мы тогда вообще сюда пришли? Мы вторглись в чужую страну и не получили ничего. Неужели вернемся с пустыми руками, просто оставив в чужой земле больше десяти тысяч трупов?

Молодой принц Ильтериш кипел от ярости. Токтомиш молчал. Еще прошлой ночью он ни за что не позволил бы говорить с собой в таком тоне, но сейчас казалось, будто у него словно вынули внутренний стержень.

— А что, если установить связь с лузитанцами и, действуя с востока и запада, зажать парсийскую армию в клещи?

Это предложил генерал Карлук. Храбрецов в турянской армии хватало, но в вопросах дипломатии и крупной государственной стратегии именно Карлук был первым человеком.

Принц Ильтериш бросил на него острый взгляд.

— С лузитанцами?!

— Именно. У нас с ними есть общий враг — Парс.

Ильтериш нахмурился.

— И ты предлагаешь доверять им как союзникам? Я, может, и не так хорошо знаю чужие страны, как ты, но ведь эти люди открыто говорят, что не обязаны соблюдать обещания, данные иноверцам.

— Принц совершенно прав. Но и они, должно быть, ищут выгодное положение для войны с парсийцами. Значит, место для переговоров все же есть. Даже если не получится, мы ничего не теряем.

— Попробуй, Карлук.

Царь впервые за долгое время вновь подал голос. Ильтериш недовольно умолк, а Карлук почтительно поклонился.

Так две страны, вторгшиеся в Парс с запада и с севера, каждая со своими собственными расчетами, начали двигаться к заключению несколько странного союза.