Прекрасная Экбатана,

Благоуханный цветок континента.

В твоей улыбке забыв о мирских печалях,

Люди слетаются к тебе, подобно пчелам.

(Из Большого собрания рубайят (четверостиший) 1029. Автор неизвестен)

Поэты не только Парса, но и многих других стран не переставали восхвалять великолепие столицы Экбатаны. Как гласит выражение «опьяненный Экбатаной», многие путешественники бросали свой путь на полдороге, оседали в этом городе и доживали в нем до самой старости. С запада и востока континента сюда стекались различные культуры и товары; купцы из сорока стран торговали товарами из сорока стран: чаем, вином, бумагой, шерстью, шелком, жемчугом, золотом, хлопком, льном и многим другим. А после окончания торгов люди пили, пели, танцевали, влюблялись и наслаждались плодами жизни дни и ночи напролет.

В самом государстве Парс хватало противоречий и недостатков. Но общее богатство и красота скрывали их. Борьба за власть и интриги при дворе, институт рабства (голамов) — все это было не только в Парсе, но и в других странах. Азаты (свободные граждане), хоть и жаловались на то на се, но в целом наслаждались определенным достатком и свободой.

До осени 320 года по парсскому календарю Экбатана могла оставаться таким богатым и прекрасным городом. Но с тех пор, как на полях Атропатены была уничтожена непобедимая парсская кавалерия, Экбатана погрузилась в бесплодную зиму. Ворвавшаяся лузитанская армия жгла дома, грабила богатства и продовольствие, убивала мужчин и похищала женщин. Лузитанцы, не имевшие ни малейшего представления о гигиене и городском планировании, мочились в коридорах дворца и на полах домов, а напившись, блевали, оскверняя город.

Однако высокомерие лузитанцев потерпело крах всего через полгода.

Шао (король) Парса Андрагорас III, который после поражения при Атропатене находился в плену в димасе (подземной тюрьме) и подвергался пыткам, сбежал из темницы. И если бы только это. Андрагорас захватил заложника. И не кого-нибудь, а младшего брата короля Лузитании Гискара. Гискар был столпом Лузитании, превосходящим своего безынициативного и некомпетентного старшего брата-короля Иннокентия VII как в реальной власти, так и в популярности. Потеряв Гискара, лузитанцы побледнели.

Даже если храбрость Андрагораса не имела себе равных, ему все равно предстояло в одиночку противостоять лузитанской армии. Одним мечом он не смог бы перебить всех лузитанцев до единого, а значит, Гискар должен был быть для Андрагораса жизненно важным заложником. Вряд ли он стал бы убивать его безрассудно.

Это была единственная надежда лузитанцев.

Покинув Лузитанию, проделав долгий путь, пройдя через кровопролития, они подчинили себе две великие державы — Марьям и Парс. Как бы это ни было тягостно для других стран, для лузитанцев это был славный путь, начавшийся с лишений. Теперь они не могли ни остановиться, ни повернуть назад. Если они не поглотят такую богатую страну, как Парс, когда-нибудь поглотят их самих. Чтобы этого не произошло, им во что бы то ни стало нужно было спасти Гискара.

И для самого Иннокентия VII Гискар был драгоценным младшим братом, способным решить любую, даже самую сложную проблему. С самого детства стоило Иннокентию сказать «Ой, беда, беда», как брат тут же все улаживал. Пусть он при этом цокал языком, вздыхал или отпускал язвительные замечания, но в итоге он делал то, что было не под силу старшему брату.

Без лидерских качеств и организаторских способностей Гискара Лузитания так бы и осталась бедной страной на северо-западной окраине континента. Влиятельные придворные и военачальники знали об этом, поэтому ни у кого из них и в мыслях не было бросить Гискара на произвол судьбы и захватить власть в свои руки.

По крайней мере, не должно было быть.

Два генерала, Монферрат и Бодуэн, которым младший брат короля доверил командование войсками, столкнулись с этой сложной проблемой как раз в тот момент, когда они готовились к битве с армией наследного принца Парса Арслана. Прежде чем сражаться с врагом за стенами, им нужно было разобраться с врагом внутри.

— Мы обязательно спасем Его Высочество младшего брата короля. Иначе Лузитания просто растает на чужбине, как грязевой дом под дождем. Прежде всего, мы должны, поставив на кон собственные судьбы, отбить Его Высочество у Андрагораса.

Монферрат выразил свою решимость, и Бодуэн кивнул в знак согласия. Огромная армия окружила короля Андрагораса и королеву Тахминэ, забаррикадировавшихся в одной из комнат дворца, но вот что делать дальше, на самом деле было неясно.

Что, если они подвергнутся нападению парсской армии снаружи, в то время как король Андрагорас все еще будет удерживаться внутри замка? При одной мысли об этом и Монферрат, и Бодуэн содрогались от ужаса. Вся лузитанская армия жалким образом сгинет на чужбине, вдали от родины. И все тяготы, и вся слава, накопленные до сих пор, рухнут, словно грязевой дом под дождем. Метафора, использованная Монферратом, отнюдь не была преувеличением.

В конечном счете, выбор состоял из двух вариантов: бросить герцога Гискара, находящегося в заложниках, или спасать его до конца.

Если выбрать первый вариант, все было бы просто. Повторимся: каким бы отважным ни был Андрагорас, в одиночку он не смог бы перебить трехсоттысячную лузитанскую армию. Но они не могли выбрать этот путь. Таким образом, ситуация зашла в тупик, и мысли лузитанцев заблудились в лабиринте, ходя по кругу.

В такой ситуации решительно взять на себя руководство операцией по спасению младшего брата должен был старший брат-король Иннокентий VII. Однако одержимый религией король лишь заперся в своей комнате и молился богу, не предпринимая никаких конкретных шагов. Монферрат и Бодуэн уже давно махнули рукой на короля, поэтому они даже не заметили человека в темно-серых одеждах, который тенью скользнул в покои монарха. Раздраженный Бодуэн простонал Монферрату:

— Чем же занят бог? Неужели бог Иалдабоф закрывает глаза на беды глубоко верующих лузитанцев?

Для лузитанцев это был запретный вопрос. Но, думая о страданиях Гискара и собственной беспомощности, им хотелось хоть раз пожаловаться даже непогрешимому богу.

Сколько дней уже прошло с тех пор, как его схватили? Гискар постепенно терял счет времени. Статный аристократ в самом расцвете сил, вокруг которого суетились и придворные дамы, и городские девушки, теперь валялся на полу, скованный цепями.

Хотя весь дворец находился под контролем лузитанской армии, эта комната с галереей, выходящая во внутренний двор, была под властью Андрагораса. Иронично говоря, эта комната была крошечным королевством Парс, плавающим в лузитанском море.

Физические и душевные страдания и усталость были невыносимы, но Гискар, подстегивая себя, напряженно размышлял. Если он умрет от рук Андрагораса вот так, то покроет себя позором на долгие поколения вперед. То, что он завоевал две великие державы — Парс и Марьям — и совершил величайший подвиг в истории Лузитании, будет забыто, а после его смерти останется лишь дурная слава. Гискар не мог этого вынести.

Монферрат и Бодуэн наверняка ломают голову над тем, как спасти младшего брата короля, но он не мог просто расслабиться и доверить им свои жизнь и смерть.

Неужели у Андрагораса нет слабых мест? Гискар наблюдал за человеком, пленившим его, но обретший свободу шао (король) Парса казался могучим и неуязвимым, подобно гранитной башне. И все же сдаваться не стоило. Нужно было пробовать разные варианты.

— Скажи мне, какое сегодня число?

— Какой тебе с этого толк, брат короля Лузитании?

Ответ Андрагораса был короток и безжалостен. Казалось, он старался как можно меньше разговаривать с Гискаром. Поскольку смерть ценного заложника была бы ему невыгодна, он давал ему еду и воду, но скованный цепями Гискар должен был есть и пить прямо ртом, словно собака. Это было предельное унижение. Но если не есть, не будет сил, и шансов на побег станет меньше. «Ну подожди у меня», — думал Гискар, поедая пищу, запивая ее водой и одновременно размышляя.

Но все же, что это значило? Гискар не мог не думать об этом. Лишенный свободы передвижения, находясь под угрозой смерти, он все равно не мог выбросить из головы слова, брошенные королевой Тахминэ своему мужу Андрагорасу.

— Верни мне моего ребенка!

Ребенок королевы Тахминэ — это, должно быть, наследный принц Арслан. Что могут значить слова «верни его»? Значит ли это, что у королевской четы есть еще один ребенок, кроме Арслана, и его куда-то увезли по приказу отца-короля? Гискар не мог этого понять. И тем не менее он упорно продолжал размышлять об этом, потому что способность мыслить казалась ему доказательством того, что он все еще человек.

Внезапно Гискар вспомнил кое-что еще. Это было признание человека в серебряной маске, раскрывшего Гискару свою истинную личность. Именно во время их разговора об этом в подземной тюрьме Андрагорас разорвал цепи и освободился. Сверкнув глазами и выровняв тон, Гискар обратился к королю Парса.

— Имя Хирмес должно быть тебе знакомо, король Андрагорас.

Когда голос Гискара достиг ушей Андрагораса, облаченное в доспехи тело короля Парса, казалось, слегка дрогнуло. Гискар попытался увидеть реакцию королевы Тахминэ, но его взгляд уперся в могучую, закованную в латы фигуру Андрагораса и не достиг королевы.

Необычное дело — Андрагорас, не вставая со стула, посмотрел прямо на Гискара. Валяющийся на полу Гискар едва выдерживал этот взгляд.

— Хирмес — мой племянник. Он верил, что я убил своего старшего брата-короля и узурпировал трон. Но он уже мертв. Кажется, я уже отвечал на этот вопрос.

— А это правда?

— Что именно?

Нарочито переспросил король Андрагорас. Прекрасно понимая смысл вопроса, он высокомерно притворялся непонимающим.

— То, что ты убил своего старшего брата-короля.

Он изо всех сил старался казаться непринужденным, но его голос слегка дрогнул. Глаза Андрагораса смотрели куда-то вдаль.

— Живым незачем это знать.

Прошло некоторое время, прежде чем он ответил так сухо. В этот момент сидевшая словно статуя королева Тахминэ, кажется, посмотрела на мужа сквозь вуаль. Но вслух она ничего не сказала.

— Хирмес этого не понимал. Для него придуманный им же самим воображаемый образ был важнее фактов. Впрочем, у вашего короля, наверное, дела обстоят похожим образом.

Андрагорас попал прямо в точку, поэтому Гискар не нашел, что ответить. Было ясно, что Андрагорас уклонился от ответа, и будь они на равных, Гискар стал бы допытываться еще настойчивее. Но Гискар отказался от дальнейших расспросов. Даже если он продолжит давить, это лишь разозлит Андрагораса.

Оба, и пленитель, и пленник, понимали, что Гискар — ценный заложник. Его нельзя убивать. Но...

— Потеря одного уха не изменит твоей ценности как заложника. Или предпочтешь пальцы?

Тихо рассмеявшись, Андрагорас приставил лезвие своего огромного меча к уху Гискара; это произошло спустя некоторое время после того, как ситуация зашла в тупик. Он не привел угрозу в исполнение, это была лишь попытка запугать, но на Гискара она подействовала в полной мере. С тех пор Гискар старался не смотреть на свое положение слишком оптимистично.