Когда первые утренние лучи погладили его веки, Гив проснулся. Прошлой ночью он потушил костер и, чтобы согреться изнутри, выпил набида (вина), но к рассвету его действие уже прошло, и от холода он дрожал всем телом. Умывшись и прополоскав рот в ручье, он снова согрелся утренней порцией вина. Положив на ладонь кусок коричневого сахара, он дал коню слизать его, как вдруг почувствовал на щеке каплю воды. Не успел он поднять глаза, как по траве застучали мелкие капли дождя.

— Теперь еще и дождь. Похоже, эта гора меня невзлюбила. Должно быть, это потому, что у меня чистое сердце.

Сделав такой удобный для себя вывод из нестабильной погоды, Гив оседлал коня.

— Говорят, что дождь на горе Демавенд — это слезы змеиного короля Заххака. Вряд ли это слезы раскаяния. Скорее, слезы гнева.

Среди парсийцев имя змеиного короля Заххака не знали разве что грудные младенцы. Одно лишь это имя, взмахнув темными крыльями, посылало в людские сердца ледяной ветер ужаса. Это был король демонов, который убил великого мудрого короля Джамшида и на тысячу лет установил свое темное правление. Из его плеч росли две змеи, которые питались человеческими мозгами, поддерживая его бессмертие.

— Если не будешь слушаться, ночью придет змеиный король и заберет тебя!

Такими словами матери пугали в детстве парсских детей. Даже взрослые мужчины, услышав имя змеиного короля Заххака, невольно вжимали головы в плечи. И Гив не был исключением. При словах «змеиный король» он невольно напрягался. Видимо, это то самое, что закладывается в душу до трех лет.

Король-герой Кай Хосров, свергнувший этого змеиного короля Заххака и основавший королевство Парс, существующее и поныне, был для парсийцев героем в прямом смысле этого слова. Когда у парсийцев рождался ребенок, они молились: «Пусть он будет наделен мудростью и милосердием Джамшида, а также справедливостью и храбростью Кая Хосрова».

После восшествия на престол Кай Хосров не всегда был счастлив, в том числе из-за конфликта с сыном, но после смерти его стали почитать даже больше, чем древних парсских богов, считая величайшим покровителем Парса.

— ...Змеиный король Заххак, заточенный глубоко под горой Демавенд, в конце времен вновь явится на землю и попытается вернуть мир во тьму. Но тогда вновь сойдет и король-герой Кай Хосров, и на этот раз навсегда изгонит змеиного короля в царство мертвых...

Такова была легенда, передаваемая среди народа Парса. Но в этом отношении мысли Гива отличались от мыслей обычных парсийцев.

— Пф, с чего бы мертвецам возвращаться? Со злом и бедами на земле должны разбираться люди, живущие на ней. Если ничего не делать самим и полагаться только на богов, то ни лузитанскую армию не прогнать, ни от рабства (голамов) не избавиться. Это же очевидно.

Именно поэтому Гив разглядел в наследном принце Арслане «силу, способную смести беды с лица земли». Ему, что было совершенно не в его характере, захотелось сотрудничать с человеком королевских кровей, и это чувство не изменилось до сих пор.

Гив не терял бдительности. Но в то же время он не был магом, обладающим даром ясновидения, поэтому никак не мог знать, что шедший впереди конный отряд заблудился и повернул назад. Гив и человек в серебряной маске, Хирмес, столкнулись нос к носу на повороте горной тропы.

Неизвестно, кто из них, Хирмес или Гив, удивился больше. Одно можно сказать наверняка: ни один из них не был настроен на дружескую беседу.

Прямо перед походом в Синдхуру они весьма недружелюбно встретились на крепостной стене Пешавара. Это была их вторая встреча, и вот теперь, спустя почти полгода, к их общему «счастью», состоялась третья.

Некоторое время они сверлили друг друга взглядами, но в конце концов Гив заговорил первым.

— Ба, кого я вижу, сверкающий серебром красавчик. Похоже, тебе удалось избежать участи корма для рыб в рву крепости Пешавар. Если ты к тому же избавился от запаха тины, то это просто замечательно.

Его ядовитые слова разбились о поверхность серебряной маски и отскочили. Тяжелое, давящее молчание было прервано стоном человека в серебряной маске, то есть Хирмеса.

— Зачем ты пришел сюда, шут?

Он сам задал вопрос и сам же на него ответил.

— Понятно, сопляк Андрагораса послал тебя выведать, что мы здесь делаем. Значит, ты намерен до конца оставаться моим врагом?

— Сразу решать, что тот, кто не союзник — враг... Не кажется ли вам, Ваше Высочество, что для правителя вам несколько не хватает широты взглядов?

Слова Гива были справедливы, но, разумеется, он произнес их с намерением позлить собеседника. Хирмес тут же вспыхнул от гнева и положил руку на эфес длинного меча. Из двух узких щелей на месте глаз лучилась сильнейшая враждебность.

Гив тоже приготовился к бою. Подчиненные человека в серебряной маске, насколько это было возможно на узкой горной тропе, разошлись в стороны, взяв Гива в полукольцо. Краем глаза наблюдая за ними, бродячий музыкант саркастично пробормотал:

— Да уж, ситуация прямо противоположная той, что была в крепости Пешавар.

Вслед за этими словами сверкнул длинный меч.

Лузитанский рыцарь Ораберия вместе с тремя другими рыцарями и двумя слугами у каждого преследовал отряд Хирмеса. Двенадцать лузитанцев по приказу младшего брата короля герцога Гискара следили за действиями человека в серебряной маске. Но они и не подозревали, что сам отдавший приказ находился в Экбатане в состоянии «ни рукой, ни ногой не пошевелить».

Ораберия и его люди продолжали преследование, стараясь не выдать себя идущим впереди Хирмесу и остальным. Один из рыцарей-союзников, сидя в седле, спросил Ораберию:

— Что вообще задумали эти парсийцы?

— Кто их знает. Все равно это мысли язычников, наверняка замышляют что-то недоброе.

Сделав такой вывод, вполне в духе ограниченного последователя религии Иалдабофа, рыцарь Ораберия подбодрил товарищей:

— Но, как бы то ни было, с нами божье благословение. Нам нечего бояться парсских злых богов и еретиков. К тому же, мы действуем по приказу самого Его Высочества младшего брата короля.

Ораберия в первую очередь подбадривал самого себя.

— Если мы угодим Его Высочеству, наше будущее будет обеспечено. С тех пор как мы успешно завоевали Парс, как-то не выпадало случая совершить подвиг, но теперь мы заставим остальных рыцарей позеленеть от зависти.

Начав говорить, Ораберия уже не мог остановиться. Даже находясь среди товарищей, он не мог избавиться от чувства тревоги. С каждым шагом пейзаж вокруг становился все мрачнее и темнее, ветер дул все холоднее и жестче, закручивалась влага, не то туман, не то облака, и время от времени крики странных птиц пугали слух и сердце. Запах ядовитого дыма неприятно бил в нос, и лошади тоже беспокойно замедляли шаг.

— Прямо как картина того самого ада, о котором рассказывали священники.

— Замолчи, не накликай беду.

Разговор вполголоса становился все более раздраженным. Эти лузитанцы не испытывали к горе Демавенд того врожденного страха и отвращения, что парсийцы. Но, несмотря на это, они чувствовали какую-то непонятную, зловещую ауру. Будучи рыцарями, они не боялись взять в руки меч и сражаться. Но что это за жуткое чувство? И небо, и земля вместе с сырым воздухом обдавали лузитанцев темной злобой. По спинам у них бежали ледяные мурашки.

— Странно, похоже, парсийцы там друг на друга уставились.

То, о чем доложил товарищам ехавший впереди Ораберия, разумеется, было противостоянием человека в серебряной маске и Гива. Они наблюдали за ними из-за скалы через глубокое ущелье. Поскольку они находились с подветренной стороны, ни Гив, ни Хирмес не заметили лузитанцев. Даже такой чуткий человек, как Гив, был полностью поглощен отрядом человека в серебряной маске.

— Что за дела, их же там целая толпа на одного! Это вопиющее нарушение рыцарского кодекса. Неужели мы не поможем?

С таким вопросом обратился один из рыцарей-союзников, Дон Рикардо. Ораберия, возмущенный до глубины души, затряс усами и прикрикнул на него:

— Не говори глупостей! Пусть эти еретики, не верящие в истинного бога, убивают друг друга на здоровье. Нам от их смерти ни тепло, ни холодно.

— Ну да, это так, но ведь даже у язычников должны быть какие-то свои правила приличия, что ли...

Не подозревая о том, что надоедливые зрители, зажимая рты своим лошадям, обсуждают их, парсийцы переходили от слов к делу.

— Зачем ты выслеживал нас?

Заблуждение Хирмеса было вполне объяснимо. А характер Гива был таков, что он совершенно не собирался разубеждать его.

— Почему бы вам, господин в серебряной маске, не спросить об этом у собственного сердца? Я всего лишь простой музыкант.

— Пф, ну и болтун. И все же, горе-художник и горе-музыкант... Похоже, цветущему искусству Парса суждено увянуть.

Слабый звон, изданный серебряной маской, был вызван тем, что насмешка эхом отозвалась внутри нее. Быть поставленным в один ряд с рисунками стратега — это уж слишком, подумал Гив, но вслух ничего не сказал. Хирмес взмахнул обнаженным клинком, рассекая холодный горный воздух.

— Раз уж это судьба, то я покончу с ней прямо здесь.

— Это будет проблемой. Если меня убьют, я же не смогу жить дальше.

— Что за вздор!

Гневный крик и взмах меча раздались одновременно. Это был невероятно мощный удар. Если бы он пришелся точно в цель, Гив несомненно был бы разрублен надвое от плеча до поясницы. Но Гив не был глиняной куклой. С поразительной гибкостью он уклонился от удара вместе с конем. Меч рассек лишь воздух, и Хирмес слегка потерял равновесие.

Меч Гива тут же пронзил воздух. Удар Гива был резок, но и реакция Хирмеса была необычайной. Из неудобного положения он в мгновение ока развернул верхнюю часть тела и кисти рук, приняв меч Гива на гарду и отбив его. Кони заржали, и на узкой горной тропе переплелись восемь копыт.

— У сопляка Андрагораса полно прихвостней, и все они мастера сбегать. Тот же Нарсас, к примеру.

— А вот тут ты ошибаешься.

— Что?

— Я в этом деле куда лучше. Господину стратегу еще учиться и учиться.

Он изо всех сил натянул поводья. Конь Гива высоко вскинул передние ноги. Хирмес осадил своего коня, но не смог скрыть насмешливого выражения лица. Он решил, что Гив сейчас развернет коня и бросится наутек. Он намеревался тут же обрушить меч ему на спину.

Но Гив действительно был «мастером».

Как только конь опустил передние ноги, Гив ринулся вперед. Прямо на врага. Проскочив мимо Хирмеса, который вздрогнул и уже было поднял меч, подобно порыву ветра, он направил коня прямо в ущелье. Управляя конем, он скатился по крутому склону, возвышающемуся, как ширма из Серики (Страны Шелка). Последние несколько шагов они пролетели по воздуху и с высоким всплеском рухнули в реку. С нарочитой почтительностью он помахал рукой на скалу. Подчиненные Хирмеса наложили стрелы на луки, но не смогли подстрелить ненавистного музыканта — он оказался в слепой зоне. Подхваченный ветром смех Гива удалялся все дальше вниз по течению.