Экбатана, более трехсот лет бывшая королевской столицей Парса и ныне находящаяся под оккупацией Лузитании, внешне выглядела вполне мирно. Базар был открыт, и парсы с лузитанцами, хоть и питали друг к другу враждебность, соблюдали определенный порядок: покупали, продавали, пили, ели, пели и шумели. Лузитанцы, пользуясь военной силой, нещадно сбивали цены, но и парсы изначально завышали их, стараясь хоть немного обсчитать пособников захватчиков, так что силы были примерно равны.

Однако в районе королевского дворца собирались темные тучи и грохотал отдаленный гром, о чем ни простые лузитанские солдаты, ни жители Парса не могли даже догадываться.

Лица всех — от придворных до рыцарей и простых солдат — были бледны как полотно. Брат короля, Его Высочество Гискар, был взят в заложники! И кем? Сбежавшим из димаса (подземной темницы) шао (королем) Парса Андрагорасом! Прямо сейчас одна из дворцовых башен была захвачена Андрагорасом, и Гискар находился там в заточении.

— Надо было убить этого Андрагораса. Тогда бы мы сейчас не имели этих проблем. Что касается этого вопроса, радикальная позиция архиепископа Бодена была верной.

Со вздохом произнес Монферрат, но сожалеть было уже поздно.

И всё же, чудовищная сила короля Андрагораса превзошла все мыслимые ожидания лузитанцев. Трудно было поверить, что этот человек более полугода просидел прикованным к цепи и подвергался постоянным пыткам. До самых дверей комнаты, в которой забаррикадировался Андрагорас, тянулся кровавый след. Жертвами его сокрушительного меча стали более десятка одних лишь знатных рыцарей, а простых солдат никто даже не брался считать.

— Когда в Атропатене я увидел того парсского рыцаря в черном, я думал, что подобного храбреца больше не сыскать, но Андрагорас ничуть не уступает тому черному рыцарю.

С содроганием произнес Бодуэн, вытирая пот со лба. Разумеется, Андрагорас смог почти в одиночку захватить часть королевского дворца не только благодаря своей воинской доблести, но и потому, что держал в заложниках брата короля Гискара. Лузитанская армия стянула лучников, но они не решались стрелять из страха задеть Его Высочество.

Если они пойдут на штурм, король Андрагорас убьет герцога Гискара. Ведь именно для этого он и взял его в заложники. Все прекрасно понимали, что столпом лузитанского государства является не король, а его младший брат. Если Гискар будет убит, лузитанская армия развалится еще до прихода войск Арслана. Ни Бодуэн, ни Монферрат, какими бы хорошими военачальниками они ни были, как политические лидеры и в подметки не годились Гискару.

Даже если они окружат Андрагораса и изрубят его мечами и истыкают стрелами, если до этого он успеет убить Гискара — всё будет кончено. То, что король Иннокентий VII жив и здоров, ничем им не поможет.

— Лучше бы в заложники взяли этого бесполезного короля, а не Его Высочество брата короля. Тогда бы у нас были развязаны руки.

В сердцах бормотали некоторые, тут же пытаясь обратить это в шутку. Никто их не упрекал, ведь все прекрасно понимали, что это чистая правда.

Генералы Монферрат и Бодуэн, посовещавшись, отправились в покои «бесполезного короля» на переговоры.

— Ваше Величество, молим вас, выдайте нам эту женщину по имени Тахамине. Мы используем ее как заложницу для переговоров с Андрагорасом и спасем Его Высочество брата короля.

Монферрат настойчиво уговаривал короля Иннокентия VII. Лицо короля меняло цвет от бледного к красному, от красного к бледному, пока, наконец, не стало багровым. Душевное смятение ясно читалось на его лице, но он упорно стоял на своем. Он твердил, что Бог не простит, если они сделают Тахамине заложницей, и не собирался уступать.

Когда выведенный из терпения Монферрат уже собирался повысить голос, вмешался Бодуэн. С искаженным лицом он подался вперед:

— С самого начала мы предупреждали Ваше Величество, что эта женщина по имени Тахамине приносит несчастья. Что сделано, то сделано, но ответьте: кто вам сейчас дороже — родной брат или эта язычница?!

Когда король Иннокентий уже не нашелся, что ответить, в воздухе вдруг поплыл нежный аромат, словно окутывая трех мужчин золотистой пыльцой. Шесть глаз одновременно повернулись в одном направлении и уставились на один и тот же силуэт.

В дверях, ведущих в соседнюю комнату, стояла королева Парса Тахамине.

— Ваше Величество, я, Тахамине, желаю отплатить за вашу милость и доброту. Я — королева поверженного государства, и со мной могли бы обойтись с невероятной жестокостью, но вы обращались со мной как с почетной гостьей.

Это было лишь вступление. Королева Парса, чья чарующая красота не знала возраста, предложила отправиться к сбежавшему из димаса (подземной темницы) мужу и убедить его решить дело миром.

Увидев, как дрогнуло лицо Иннокентия VII, генерал Бодуэн вышел из себя.

— В-Ваше Величество, не позволяйте этой женщине одурачить вас! Если вы отпустите ее к Андрагорасу, кто знает, что эти супруги могут замыслить вместе!

— Придержи язык, Бодуэн!

Голос короля был таким резким и пронзительным, что обоим генералам показалось, будто им проткнули барабанные перепонки иглами.

— Подобные подозрения низки! Эта хрупкая женщина готова отправиться к своему кровожадному, жестокому мужу, чтобы воззвать к его разуму и разрешить ситуацию. Да видит Бог, самоотверженность Тахамине доводит меня до слез. Я хотел бы ее остановить, но чувствую, что не вправе этого делать, и потому позволяю ей идти. Прошу, генералы, поймите и вы боль моего сердца.

Не успел он договорить, как из глаз короля Иннокентия хлынули потоки слез.

Глубоко кланяясь своему сюзерену, Монферрат и Бодуэн в душе бормотали одни и те же слова полного отчаяния: «Всё кончено, с этим уже ничего не поделаешь».

Так или иначе, король и королева павшего государства вновь встретились.

— Рад видеть тебя в добром здравии, Тахамине, моя жена.

Услышав голос короля Андрагораса, Тахамине прошла в центр комнаты. Ее шаги были абсолютно беззвучны. Шелковая накидка переливалась в свете ламп.

— Сколько лет прошло с тех пор, как я вырвал тебя из рук герцога Бадахшана? И за всё это время ты ни разу не полюбила меня. Стоит тебе однажды закрыть свое сердце, и ты уже никогда его не откроешь.

От шао (короля) разило алкоголем. Он не только впервые за полгода выпил набид (вино), но и промыл им свои раны. Его голова с всклокоченными волосами была без шлема, но тело облачено в доспехи. Всё это он потребовал у лузитанцев, и они были вынуждены подчиниться. Пока брат короля Гискар оставался в заложниках, лузитанцам приходилось выполнять почти любые его требования.

— Я просто любила свое дитя.

Голос Тахамине был тихим, и казалось, от него температура в комнате опустилась еще ниже.

— Любить свое дитя вполне естественно для матери.

Неискренний ответ мужа внезапно вызвал у Тахамине вспышку ярости. Ее голос сорвался на крик:

— Так верни же мне моего ребенка! Верни мне мое дитя! Верни ребенка, которого ты у меня отнял...!

Игнорируя порыв жены, король отвернулся в сторону.

— Я слышал от лузитанцев и тюремщиков, что Арслан поднял войска в восточном Пешаваре и сейчас наступает на Экбатану. Разве это не благая весть для меня, его отца, и для тебя, его матери?

Похоже, имя Арслана не вызывало у Тахамине никаких теплых чувств. Вспышка ярости угасла так же быстро, как и появилась. Лицо Тахамине, словно вырезанное из белого фарфора Серики (Страны Шелка), вновь стало бесстрастным. Шелковая накидка, освещенная лампами, мерцала на ее гладкой коже, словно затканная светлячками, создавая разительный контраст с кровожадным обликом ее мужа.

— Времени у нас предостаточно.

Андрагорас опустился на табурет без спинки, наполнив комнату звоном кольца на эфесе меча и лязгом доспехов.

— Тахамине, мне потребовалось время, чтобы сделать тебя своей. А чтобы завладеть твоим сердцем, я потратил больше десяти лет и до сих пор не преуспел. И чтобы вот так встретиться с тобой после поражения при Атропатене, тоже нужно было время. Я привык ждать. Давай же подождем, не торопясь.

Король Андрагорас рассмеялся. Его смех походил на раскаты далекого грома.

В углу просторной комнаты тюремщики, превратившиеся в верных слуг воскресшего шао (короля), охраняли его главное оружие. Человека, который еще совсем недавно был завоевателем, а теперь, сгорая от унижения плена, бессильно сидел в цепях.

Брата короля Лузитании, герцога Гискара.

Арслан и его спутники, направлявшиеся с походом на запад, и не подозревали о странных событиях, разворачивающихся в столице Экбатане.

В мае они захватили два замка лузитанской армии и одолели их комендантов, и вести об их победах разносились по всему Парсу. Казалось, Континентальный тракт станет прямой дорогой к победе.

С каждым пройденным фарсангом (около пяти километров) к ним присоединялись всё новые союзники. По иронии судьбы, Кубарда среди них всё еще не было.

— То, что число союзников растет, — это хорошо, но нашему стратегу, наверное, от этого только больше головной боли.

Поддразнил черного рыцаря Дариуна Нарсас, ответив без тени улыбки:

— В мире слишком много любителей ходить на пикник, не прихватив с собой обед. Беда, да и только.

Слушая разговор этих двоих, Арслан смеялся. Он еще не знал, что впереди его ждет еще более высокая и неприступная стена.

Конец мая. В лузитанских повозках, запряженных волами, громко прозвучал гимн жизни. У беременной женщины родился мальчик. Мать была истощена, и жизни обеих висели на волоске, но благодаря Фарангис и Алфрид, принявшим роды, младенец благополучно появился на свет.

— Крепкий мальчуган. В какого бы бога он ни поверил, пусть человеческая доброта освещает его путь светом.

С улыбкой произнесла Фарангис и передала младенца, завернутого в грубые, наспех сшитые пеленки, Эстель.

Из глаз Эстель покатились слезы. Разумеется, это не были слезы гнева или печали. После бесчисленных трагических смертей на свет появилась новая жизнь. Этот факт, превосходя рамки государств и религий, потряс сердце юной девочки-рыцаря-оруженосца.

Арслан и его армия преодолели уже треть пути до королевской столицы Экбатаны.

...А тем временем над бескрайними степями на севере Парса сгущались тучи войны, становясь всё темнее и расползаясь на юг.

Это было королевство Туран, правители степей. Давний враг Парса, правителя Континентального тракта.