Словно солнечный свет, бегущий с востока на запад, в Экбатану пришла весть о поражении Лузитании.

— Замок Сен-Мануэль пал. Комендант крепости граф Баркасион и почти весь гарнизон погибли в бою или покончили с собой. Парсская армия спасла лишь горстку больных и раненых. Ожидается, что на днях парсская армия выступит из Сен-Мануэля...

— И снова крепость сдали всего за один день?! Ничтожества!

В отчаянии выругался Гискар, но затем пробормотал слова молитвы: «Упокой, Господи, их души». Не из страха перед Богом, а из скорби по умершим. Старик Баркасион, какими бы ни были его таланты как полководца, как человек заслуживал уважения.

— Нужно было оставить этого старика заведовать книгами. Поручать ему оборону крепости было ошибкой. А всё из-за этого Бодена, который монополизировал управление книгами и в Лузитании, и в Марьяме, и в Парсе.

Но винить отсутствующих было бессмысленно. Гискар собрал придворных, пребывающих в тревоге и панике, но прежде всего он их припугнул.

— Парсы наступают, и Континентальный тракт скоро будет вымощен потом и кровью, словно брусчаткой. Они обезумели от жажды мести, а в их глазах пылает огонь решимости вернуть себе все земли предков.

Генералы Бодуэн и Монферрат, судя по всему, уже были к этому готовы и не выказали ни малейшего волнения, однако среди остальных придворных поднялся ропот.

— Хочу еще раз напомнить вам, господа, что настал момент, когда решается вопрос нашего выживания. Всё, что мы создали с момента победы при Атропатене, может рухнуть в одночасье. Я требую, чтобы вы подавили в себе эгоизм, отринули трусость и лень и оказали мне, Гискару, свою всестороннюю помощь. Надеюсь, мы поняли друг друга, господа?

Гискар, как бы невзначай, полностью проигнорировал существование своего старшего брата-короля. Придворные в один голос закивали, но один из них с легким недовольством произнес:

— С нами Божья защита. Невозможно, чтобы мы потерпели поражение от рук язычников.

— О, значит, вы хотите сказать, что защитники замка Сен-Мануэль были лишены Божьей защиты?

Пронзив взглядом растерявшегося придворного, брат короля повысил голос.

— Не произносите имя Бога всуе. Лишь когда люди приложат все свои силы, Бог дарует им Свою милость. Именно готовность помочь самим себе открывает путь, угодный воле Божьей.

Конечно, в глубине души Гискар вовсе не был столь набожным. Он считал, что лузитанская знать, военачальники, чиновники и простолюдины должны преклоняться не перед Богом, а перед ним, Гискаром. Ведь если бы бог Иалдавоф был всемогущим, он бы давно уже сделал короля Иннокентия мудрым правителем, не так ли?

Генералы Монферрат и Бодуэн, сохраняя спокойствие, поклялись повиноваться приказам брата короля. Остальные аристократы и придворные последовали их примеру. Гискар искусно сочетал строгость с показным великодушием, чтобы добиться их покорности и укрепить доверие к себе. Оставшись вполне удовлетворенным результатом, он распустил собрание.

— Вернулся лорд в серебряной маске.

Это донесение принесли Гискару, когда он, оставив больше половины обеда нетронутым, уже собирался встать из-за стола.

— Он привел с собой армию?

— Его сопровождают лишь около сотни всадников. Остальные, как сообщается, остались в крепости Забул.

Левое веко Гискара на мгновение дрогнуло. «Вот же мерзавец», — подумал он. Неужели он действительно собирается превратить крепость Забул в свою опорную базу? И неужели он настолько самоуверен, что считает, будто сейчас Гискар не сможет ни убить его, ни наказать? Как бы противен он ни был Гискару, не встретиться с ним было нельзя. На востоке надвигался могущественный враг. Наживать себе врагов еще и на западе было непозволительно. Если он бросит все силы столицы на борьбу с Арсланом, а в это время на них нападут с запада, Гискар войдет в историю как безнадежный бездарь.

Появившийся перед Гискаром человек в серебряной маске внешне почтительно поклонился, но в звуке его голоса и произнесенных им словах должного почтения не наблюдалось.

— До меня дошли слухи, что лузитанская армия одну за другой теряет стратегически важные точки на востоке, а щенок Андрагораса уже прошел половину пути до столицы.

— Это всего лишь слухи. Испокон веков слухи были не более чем ядовитыми сорняками, цветущими на грядке человеческой глупости. Или они кажутся вам прекрасными цветами?

Сарказм Гискара разбился о гладкую поверхность маски, скрывавшей эмоции собеседника. Маска, прячущая лицо человека, снова вызвала у Гискара сильное раздражение. Это чувство преследовало его с их самой первой встречи, когда Серебряная Маска предложил ему план завоевания Парса. Гискару оставалось лишь верить на слово человеку в маске, утверждавшему, что он скрывает лицо из-за шрамов.

С другой стороны, Хирмес тоже приехал в Экбатану не для того, чтобы обмениваться колкостями с Гискаром. Известия о наступлении и победах армии Арслана не позволяли Хирмесу беспечно отсиживаться в западной крепости Забул. Хирмес был вынужден признать, что он отстает от «щенка Андрагораса» на шаг, а то и на два.

Конечно, он не мог просто так бросить крепость Забул. Кроме того, если бы он вернулся во главе десятитысячной армии, охваченные подозрениями лузитанцы могли бы не пустить его в город. Поразмыслив, Хирмес поручил оборону крепости Саму и поспешил в столицу. Как только Гискар закончил свою язвительную тираду, Серебряная Маска внезапно произнес одну очень важную фразу.

— Мое настоящее имя — Хирмес. Мой отец — Осрой.

— Что? Осрой?!

— Да, Осрой. Пятый шао (король) Парса, носивший это имя. Младший брат моего отца по имени Андрагорас — жестокий злодей, который убил своего старшего брата и узурпировал трон.

Гискар молчал. Тяжесть этого молчания выдавала масштабы его потрясения. Когда-то он в шутку сказал своим подчиненным: «А что, если этот человек в серебряной маске — член королевской семьи Парса?». Но если это оказалось правдой, дело принимало совсем иной оборот.

— Что за обстоятельства кроются за этим? Не соблаговолите ли вы рассказать мне всё в подробностях?

— Разумеется, именно за этим я здесь.

Из уст Хирмеса Гискар услышал ужасающую историю борьбы за власть в королевской семье Парса. Тайное противостояние двух братьев из-за одной женщины. Братоубийство. Узурпация. Покушение на убийство племянника. Тайная история династии, залитая кровью такого мрачного оттенка, что она ничуть не уступала истории самой Лузитании. Гискар был поражен, но он понимал, что этот рассказ был преподнесен исключительно с точки зрения самого Хирмеса. Когда Серебряная Маска закончил свой рассказ, Гискар, выдержав паузу, спросил:

— Но почему вы решили раскрыть свое истинное происхождение именно сейчас? Что вы задумали?

— Я во многом обязан Вашему Высочеству брату короля и надеюсь, что мы и впредь будем извлекать выгоду из нашего союза. Я раскрыл вам этот величайший секрет именно потому, что всецело доверяю Вашему Высочеству.

Брат короля Лузитании был не настолько наивен, чтобы поверить этим покорным речам Серебряной Маски.

«Неужели это ревность?» — попытался Гискар угадать чувства Серебряной Маски. То, как он называл его «щенком Андрагораса», уже красноречиво говорило о психологическом состоянии Хирмеса. Вероятно, он думал: «Как я могу признать какого-то Арслана равным себе соперником?». Однако реальная ситуация складывалась так, что события развивались стремительно, не обращая внимания на уязвленную гордость Хирмеса.

Если так пойдет и дальше, Арслан станет лидером, заново объединившим армию и народ Парса, он станет героем-спасителем нации. Если Хирмес появится на сцене после этого и начнет разглагольствовать о законности своих прав на престол, его никто и слушать не станет. Даже если он заявит, что Арслан — сын узурпатора, когда Арслан своими силами освободит страну и народ, притязания Хирмеса будут либо подняты на смех, либо просто проигнорированы. Должно быть, именно эти мысли побудили Хирмеса раскрыть свою личность сейчас.

А это значит, что Серебряная Маска понял: лузитанцам не хватит ни храбрости, ни полководческих талантов, чтобы сдержать натиск Арслана.

Лицо Гискара слегка скривилось. Замыслы человека, назвавшегося Хирмесом, были ему неприятны по многим причинам. Во-первых, если он начнет говорить о законности прав на престолонаследие, это сделает амбиции самого Гискара, который собирался сместить своего старшего брата-короля, абсолютным злом.

В душе Гискара зародилось весьма странное чувство. Вдруг он вспомнил о короле Андрагорасе, который вот уже более полугода томился в димасе (подземной темнице). Если Андрагорас действительно убил своего старшего брата и завладел троном, разве он не осуществил то, о чем амбициозно мечтал сам Гискар? Гискару вдруг захотелось хотя бы раз выслушать версию Андрагораса. С этими мыслями Гискар заговорил:

— Арслан собрал армию в сорок или пятьдесят тысяч человек и уже захватил два наших замка. Сможете ли вы противостоять такой военной мощи?

— Это нельзя назвать военной мощью. Этот щенок просто полагается на численное превосходство.

— Хм, но мне кажется, Серебряная Маска... то есть лорд Хирмес, что у сбора столь огромного войска есть веские причины, а для управления им требуется недюжинный талант.

— Этот щенок Андрагораса не обладает никакой силой. Его просто посадили на трон его приближенные и дергают за ниточки. Тут даже речи не идет ни о каком таланте или способностях.

— Понятно. Я всё понял.

Но это согласие Гискара не было искренним. По блеску глаз, пробивающемуся сквозь прорези серебряной маски, он понял, что в этом вопросе шутки и сарказм неуместны. Гискар тоже обучался фехтованию, как и положено члену королевской семьи, но он совсем не был уверен, что сможет выйти победителем в поединке один на один с разъяренным человеком в серебряной маске. За дверями комнаты его ждал отряд полностью вооруженных рыцарей, но не было никакой нужды нарываться на неприятности по собственной воле.

Конечно, был вариант стравить Хирмеса и Арслана друг с другом и свести всё к спору о престолонаследии в Парсе. Но раз уж дела зашли так далеко, вместо того чтобы прибегать к неуклюжим интригам, лучше действовать по первоначальному плану и раздавить армию наследного принца Арслана огромной военной силой в лобовом столкновении. Рассудив так, Гискар пока отпустил Хирмеса, не дав ему никаких конкретных обещаний.