Причисление к богу всегда происходило четко и без ошибок. За все время существования церемонии, священники ни разу еще не сомневались в определении.

Но все же, Лиллиас считала странным то, что её причислили к «Правде».

«Возможно они посчитали так, потому что я совсем была без сил, после осознания всего случившегося» — склонив голову на бок и приобняв колени, она тяжело вздохнула.

Шел шестой день прибывания в храме, ноги уже совсем не дрожали, чувство равновесия пришло в норму. Но мысли, были все еще в беспорядке.

Причисление к «Правде» очень редкое явление. Такие люди считаются исключением, вызывая у окружающих трепет и восхищение. Но такие «избранные» в итоге остаются одни, ведь в отличие от «Солнца» и «Луны» им нет места ни в одной из этих групп.

Входя в транс и погружаясь в собственное сознание, человек, во время церемонии проживает самые болезненные моменты жизни, и его реакция пробуждения, является одним из значимых факторов для причисления. Если при пробуждении, человек заплакал, его причисляют к «Солнцу». Если не проронил ни слезы, но очнулся будто от кошмара, то он обращен к «Луне». Но если, он заплакал, но не очнулся, а будто пробудился ото сна, он - «Правда».

Редко, человек подвластен взять свои эмоции под контроль и принять боль. Оливия не сумела это сделать, лишь благодаря Лиллиас, ей удалось постепенно обуздать бушующий ураган эмоций, что разрывал тогда ее на части.

«Скорее всего, если бы не Лиллиас, я бы была бы «Луной»…»

Спустившись с кровати, девочка обулась и подойдя к двери, выскользнула наружу.

Закутавшись потеплее в плащ, закрываясь от холодного осеннего ветра, она прошла по дорожке прямиком до храма, а затем свернув направо, прошла вдоль здания в сад, где уже большая часть листвы опала с деревьев, а кустарники, больше напоминали колючки ежей.

Лиллиас остановилась возле скамейки, и присев на край, опустила взгляд вниз.

Завтра она возвращалась домой и от осознания того, что на церемонии ничего не закончилось, как она планировала, сердце начинало сжиматься и болеть.

«— Я забрала твою жизнь, твоих родителей, — Оливия вытерла глаза, на которые вновь навернулись слезы. — я не хочу так жить.

— Но это больше не мое тело, — в глазах Лиллиас появились нотки скорби и печали. — теперь ты владеешь им, а я лишь та, кто ждет своей очереди на перерождение.

— Но так не честно! — воскликнула Оливия. — я не хочу, чтобы ты чувствовала себя одиноко…

— Я себя так не чувствую, — через силу улыбнулась та. — я тоже как и ты, испытываю злость и обиду за то, что не могу вернуть прошлое и все исправить. Я люблю и маму, и папу, и брата. Но я не против разделить их любовь с тобой, ведь это тело тоже теперь твое.

— Но я не заслуживаю этого, — замотала головой девушка. — я посторонний человек, который использовал тебя…

— Не правда, — Лиллиас придвинулась ближе. — мне действительно очень обидно за то, что я была совершенно незначимым персонажем, который нужен был исключительно для того, чтобы умереть ради сюжета. Я злюсь на то, что будь даже у меня выбор, не зная будущего, я бы не избежала своей кончины. Хоть какое-то ничтожное время, но я все же была королевой и знаю, что бывает так, что нужно жертвовать чем-то…

— Но мне все еще стыдно перед тобой, — Оливия отвернулась и вновь вытерла глаза. — прожив в твоем теле больше пяти лет, я поняла, что мне стоило думать глубже, пока я писала эту книгу.

— Но ты бы это не поняла, не прожив это время, — девушка, положила голову ей на плечо, — у нас до сих пор есть цель, есть план, который мы хотим исполнить. И если бы ты ничего не чувствовала к окружающим тебя людям, то ни за что бы не спасла бы Зайлена. Не готовилась бы к грядущим событиям. Ты бы бездействовала, и плыла по течению.

— Я думала лишь о том, что вернусь домой…

— А я о том, что это тело станет вновь моим. Но как видишь, боги сказали, что это не в их силах. Потому, нам ничего не остается кроме как подстроиться под события.

— Когда я уезжала из дворца, я думала, что там был мой последний день. А сейчас, я вновь возвращаюсь туда, — Оливия сжала пальцы в кулак, — я будто не в своей тарелке.

— Мне кажется, когда ты встретишь маму с папой, все эти тревоги уйдут.

— Они любят меня лишь потому, что считают, что ты это я.

— Ты была той, кто спас меня и это тело. Думаю они бы были тебе очень благодарны и не перестали бы хорошо относиться.

— Ха, — горько усмехнулась Оливия. — не знаю.»

Естественно она не верила в эти слова. И естественно, что она очень сильно беспокоилась. Раны вокруг ногтей и обкусанные губы говорили как раз об этом. Желание вновь сбежать разгоралось все сильнее, но мысли о предательстве останавливали от действий.

«Я не могу бросить все, что начала. Я дала обещание Лиллиас, мне нужно его выполнить.»

Но то, была лишь отговорка. Их сделка не состоялась, ведь Оливия не вернется домой, а это было ее единственным желанием. Сейчас, ее съедала стыдоба и отвращение к самой себе. Чувство вины из-за совершенной глупости и вкушение последствий. Она была не в силах принять на себя всю эту ношу, поэтому подобные мысли и крутились в ее голове:

«Если я не могу вернуть тело, значит я должна сделать будущее благополучным настолько, насколько это возможно.»

Цыкнув от щиплющей боли на большом пальце, девочка тут же приложила рану к губам и слизала скопившуюся кровь.

— Дитя, — послышался старческий хриплый голос. Священник стоял в паре шагов от принцессы и явно какое-то время уже за ней наблюдал. — ты поранилась?

— Ах, нет, — Лиллиас встрепенулась и не её и так бледном от стресса лице, отразилась легкое волнение от чужого беспокойства. Она тут же подскочила с места и, спрятав руки за спиной, потупила взгляд. — просто волнуюсь перед завтрашней поездкой…

Старец в этот раз не улыбался привычно мягко и добродушно, он был крайне серьезен и явно обеспокоен состоянием принцессы.

Тяжело вздохнув и спрятав руки в длинных рукавах рясы, он шаркая, но все еще твердо держась на ногах, приблизился к Лиллиас и сев рядом, указал ей сделать то же самое. Девочке ничего не оставалось, кроме как сесть и сложив руки на коленях, ждать, что же ей скажут.

— Страх перед неизведанным, всегда присутствует в нас, — начал он. Полуслепой взгляд устремился на затянутое облаками небо, — но не для кого не секрет, что он не должен управлять человеком… Скажи мне, что тебя так тревожит?

— Это сложно объяснить, — усмехнулась Лиллиас сжимая в пальцах грубую ткань, из которой был сделан плащ. Но усмешка тут же пропадает, как только девочка чувствует на себя взгляд старика. К горлу подступает ком, от ощущения призрачного давления со стороны и невозможности выдавить и слова, вместо них с губ срывается полувздох, полустон.

— Ты ждала немного иного исхода, верно? — но по взгляду девочки, священник и так все понял. Облокотившись на спинку, он ответил, — Понимаешь в чем дело, по мере того, как ты растешь, ты слышишь мнение других людей о себе. Нет разницы, богат ты или беден, вокруг не перестанут обсуждать других. Тебе время от времени говорят кем ты можешь быть, глядя на твои решения и ход мыслей в той или иной ситуации. Идя же сюда, бывает получаешь совсем иной ответ, нежели тот, который ожидал. Таков мир, время от времени всем людям приходится надевать маски. Но перед богами все чисты, как листья на деревьях. Перед ними мы предстаем иногда даже так, какими себя никогда не видели ранее.

— Что если меня не примут? — Лиллиас опускает глаза и прикусывает вновь губу, — Может я совсем другой человек?

— Вот ты и задала тяготящий тебя вопрос, — улыбнулся священник, — осознание, что никому не легко, как и тебе сейчас, не заставляет твое сердце биться спокойнее. Но знаешь, твоего брата я тоже посвящал. И дайте боги мне не соврать, он пробыл в таком же мрачном настроении, что и ты сейчас. Для него, как и для тебя, и любого человека, церемония открыла новые неизведанные ранее двери, что казалось бы были под носом, но ты их не видела до сих пор. Ответь мне, ты была рада возвращению брата домой?

— Конечно, — Лиллиас улыбнулась, — он тогда мне показался совсем иным, но в то же время прежним. Будто что-то изменилось, но в нем осталось все то, что я в нем ценю и люблю.

— Откуда же такое недоверие в ответ? — улыбнулся старец поглядев на принцессу, — уверен, что у него будут такие же чувства к тебе, когда вы встретитесь.

— Но, — Лиллиас вновь потупила взгляд, — дело не только в этом.

— В чем же еще?

— Мне кажется, что не здесь мое место, нигде в этом мире его нет, совсем, — она отвела взгляд, — такое чувство, будто дом, мне уже не дом.

— Вот оно что, — старец приподнял брови от удивления, — но мне кажется, что это не плохие мысли.

— Что? — принцесса посмотрела на него не скрывая недоумения, пытаясь уловить ход его мыслей.

— Принятие нового себя иногда занимает месяцы, годы, а бывает люди не принимают себя до самой смерти, не могут смириться со своими недостатками. Но это не плохо лишь в том случае, когда ты стараешься полюбить и подружиться с таким собой, каким ты не нравишься.

— Лучше тогда в себе изменить это что-то, — Лиллиас вздохнула.

— Ты права, но некоторые вещи в себе, ничего не остается, кроме как принять.

Холодный осенний ветер коснулся щек и игриво приподнял волосы, будто подбадривая. Зашелестели сухие листья, редко повисшие на голых деревьях. Принцесса нервно сглотнула и поглядев на священника, сказала:

— Я запомню.

+  +  +

Всю ночь Лиллиас проворочалась в попытке заснуть хотя бы на пару минут. Усталость делала веки тяжелыми, но мысли, возобновляя свой замкнутый круг, раз за разом вынуждали перевернуться на бок, живот, спину и жмурясь бить себя по голове в попытке переключить себя на что-то другое. По итогу, она так и не поспала. Как только в комнате стало чуть светлее и постепенно наступало утро, принцесса просидела весь остаток времени у окна с подарком в руках, глядя то на него, то на темные ветви деревьев, что постепенно в свете ранних лучей солнца, приобретали свой естественный цвет.

Казалось, вопреки ожиданиям, день обещал быть ясным, но к моменту, когда Лиллиас садилась в карету, небо затянули серые облака, хоть и не предвещающие дождь, но ничем не улучшающие и так скверное от недосыпа настроение.

— Хорошей дороги, юная Правда, — напоследок добавил священник, прощаясь с принцессой. И даже, когда карета тронулась и почти выехала за пределы храма, можно было видеть вдалеке его силуэт, что провожал до самого последнего.

Дорога была достаточно долгой, но для Лиллиас она назло летела слишком быстро. Ей казалось, что даже кучер через чур слишком быстро гонит лошадей, но выглядывая из окна, она смотрела на дорогу, на то как мелькали деревья, дома, люди и темп был не настолько скорым, как это казалось.

«Может потому что я слишком сильно на этом зациклилась?» — прикусив ноготь большого пальца, она легла на бок. — «Я не настолько далеко планировала свою жизнь и сейчас должна была вообще быть дома.»

На глаза навернулись слезы, вновь от нахлынувших чувств обиды и стыда.

« — А что если я умру? — Оливия взглянула на девушка, — тогда ты освободишься быстрее.

— Что ты такое говоришь?  глаза Лиллиас расширились от изумления и испуга от того насколько легко и непринужденно ей об этом сказали, — Мы обе находимся в этом теле, и пока я здесь, значит не время. То есть чисто теоретически, я умру вместе с тобой.

— Да, извини, — вздохнула Оливия. — глупо было говорить такое.»

— Пока я полезна, я буду жить, — пробормотала она, прикрывая глаза и позволяя слезам стечь на по носу и упасть на сидение, — не страшно умирать, страшнее быть обузой…

И в итоге, когда карета наконец-то въехала на территорию дворца и Лиллиас проснулась от дрема, нервозность, что прибывала с ней всю дорогу, куда-то исчезла. Внутри было на удивление спокойно и даже ком, что постоянно подбирался к горлу, почему-то на этот раз не показался. Но все же, до самой остановки, когда дверцу откроют снаружи, она не позволила себе выглянуть наружу, будто боясь то ли увидеть долгожданный силуэт, то ли наоборот, не увидеть его.

— Ваше высочество, — послышался голос, как только лошади встали, — мы прибыли.

«Я просто выйду и пойду в комнату, просто выйду и пойду...» — повторяла про себя Лиллиас и, подобрав подол платья, вышла к главному входу во дворец, — «Просто дойду до комнаты и лягу в кровать, дойду и лягу…»

Опущенный и слегка нерешительный взгляд, поднялся вперед и перед ним предстал как и всегда ухмыляющийся, явно ждущий уже достаточно долго, Саерас.

Вытащив руки из карманов брюк, он приблизился к сестре и взяв ее запястье, поднес к губам:

— От приветствий избавлюсь, я чуть не замерз на смерть, — он говорил это так, будто они только сегодня утром друг на друга огрызаясь завтракали за одним столом.

— Какая невоспитанность, — сдерживая усмешку, прошептала Лиллиас. Его непринужденность и легкость, словно свежий глоток воздуха, придали ей сил, — я поражаюсь, как ты в будущем станешь королем.

— Слишком большие изменения в тебе произошли, — Саерас отпустил ее руку и взглянул в ее янтарные глаза, — думал, набросишься на меня, как и всегда.

— Мне уже официально двенадцать, — Лиллиас все же позволила себе усмешку, — пора быть взрослее.

— Неужели? — он склонил голову в бок и сощурив глаза в подозрении, приблизился почти впритык.

— Хотя-а, — Лиллиас задумчиво протянула последний слог и тут же прильнула к груди брата, крепко сжимая в объятиях, — подожду, когда исполнится шестнадцать.

— Ха, — Саерас в ответ обнял ее и вздохнул, — это к лучшему, твоего занудства и в другом хватает.

— Дурак!

|продолжение следует…|