Дата выхода оригинала: 07.08.22

Все важные вопросы уже обсудили за столом переговоров. Во время самого ужина король Филипп IV и великий герцог Ольденбург вели светскую беседу да обменивались любезностями. Однако великий герцог не мог скрыть испорченного настроения.

— Как гласит учение отца нашего Гона, величайшая добродетель монарха — быть строгим к себе, но щедрым к своим подданным, — обронил он, вкладывая в эти слова скрытый упрёк.

Его строгие серые глаза аскета неотрывно смотрели на бокал с крепким алкоголем в руке короля, на принцессу Августу, неприлично тесно прижимавшуюся к брату, и на огромное сверкающее изумрудное кольцо на её пальце. Этот взгляд красноречиво осуждал: «Знаете ли вы, скольких солдат можно было бы вооружить, продав лишь один этот изумруд?»

Но Филипп IV и бровью не повёл, бесстыдно ответив:

— Вы совершенно правы. Бережливость — величайшая добродетель для монарха, исповедующего веру Йесака.

Принцесса Августа со смешком добавила:

— Бережливость и расчётливость должны стать привычкой, даже когда речь идёт о подготовке к войне. Разве компетентный правитель не сможет добиться превосходных результатов, располагая малым?

Это был язвительный выпад: не ждите больших денег на войну, выкручивайтесь с тем, что дают, а не справитесь — значит, лидер вы никчёмный.

До этого самого момента принц Альфонсо сидел молчаливым истуканом, но, увидев, как исказилось лицо великого герцога, пришёл ему на выручку.

— Полагаю, финансирование войны — вопрос иного толка, — возразил он. — Ведь мы призываем подчинённых рисковать жизнями ради страны и её правителя. Если монарх не обеспечит всем необходимым тех, кто жертвует собой, кто вообще пойдёт сражаться за государство и его народ?

Принцесса Августа злобно уставилась на Альфонсо. Она не могла — нет, даже не собиралась — скрывать своей враждебности. С великим герцогом она вела себя насмешливо, но до подобной откровенной грубости всё же не опускалась.

В свою очередь, великий герцог Ольденбург с улыбкой поддержал принца Альфонсо:

— Если боевой дух сломлен, восстановить его невозможно. А если утрачено доверие, то вернуть его будет стоить огромных трудов, и порой это и вовсе немыслимо. Уж если вы решили проявить милость, то проявите небывалую щедрость, и тогда ваша слава разнесётся по всему Центральному континенту… нет, по всему миру, разделяющему нашу веру.

Король Филипп IV совершенно невозмутимо ответил:

— Золотые слова. Я обязательно это обдумаю.

Тут Альфонсо как бы невзначай бросил ещё одну фразу. Тон его был самым обычным, но, учитывая момент, слова принца имели совершенно иной, скрытый смысл:

— На монархе также лежит долг защищать своих подчинённых.

Всё с той же приклеенной улыбкой Филипп отозвался:

— Ты совершенно прав, юный кузен. Именно так и должен поступать истинный правитель.

Юный кузен. Юный принц. Как же король жаждет принизить его.

Альфонсо страстно желал поставить Филиппа на место, но не подал и виду. Ничуть не смутившись, он без колебаний перешёл к сути:

— Ваше Величество, не поможете ли вы своему кровному родственнику стать достойным монархом?

Филипп IV улыбнулся так, что в уголках его глаз собрались лукавые морщинки. Августа недовольно нахмурилась. Она на дух не переносила ничего, что могло бы стать обузой для её брата. Но сейчас они находились перед великим герцогом Ольденбургом, поэтому принцесса на время воздержалась от вмешательства.

Король тоже прекрасно осознавал, что за ними наблюдают, и потому нацепил маску радушного хозяина.

— Послушаем, в моих ли это силах.

— Я слышал, один из моих рыцарей сейчас находится под крылом Вашего Величества, — произнёс Альфонсо.

— Вот как? Кто же это? — нарочито нахмурился монарх.

Альфонсо ответил предельно чётко:

— Это рыцарь из Этрурии, прибывший в Галлико в то же время, когда вернулась великая герцогиня Лариесса. Его зовут Элько, ему двадцать три года, волосы пепельного цвета…

Видя, что Альфонсо так просто не отступится, король Филипп IV раздражённо махнул рукой и перестал разыгрывать неведение.

— Ах, да. Припоминаю. Тот самый преступник, которого конвоировали сюда по обвинению в убийстве герцога Мирея.

— И его вина была доказана? — уточнил Альфонсо.

Он знал от великой герцогини Лариессы, что Элько так ни в чём и не признался. С тех пор в королевстве Галлико не было ни официального суда, ни вынесения окончательного приговора по этому делу.

— Он виновен, потому Этрурия его и выдала, разве нет?

Филипп IV попытался выскользнуть из разговора, но Альфонсо вцепился в него мёртвой хваткой и отпускать не собирался.

— Нет. У Этрусского королевства просто не было времени доказать вину Элько. Мы поручили расследование и судебный процесс королевству Галлико исключительно по вашей личной просьбе. Этрурия не выносила никаких окончательных решений.

— И что с того? — бросил король.

— А то, что Галлико тоже не смогло доказать его вину.

Филипп IV сощурил глаза и уставился на Альфонсо. Это был поистине змеиный взгляд, но Альфонсо не дрогнул и смело посмотрел в ответ.

Лицо Августы исказила тревога. Она слишком хорошо знала нрав своего брата: Альфонсо не следовало так его дразнить. Король не отличался терпением, зато упрямства и мстительности ему было не занимать: если он таил обиду, то преследовал бы врага хоть до третьего колена, чтобы выбить долги.

Принцесса Августа с ужасом ждала, что брат выйдет из себя и одним махом перевернёт доску, разрушив их планы, но вопреки её опасениям он вдруг разразился раскатистым хохотом.

Великий герцог Ольденбург неотрывно наблюдал за королём, и тот, разумеется, это заметил.

Среди лидеров государств, исповедующих веру Йесака, великий герцог славился своей праведностью. Его жизнь была образцом служения долгу. Никто не знал, ценит ли папа Людовико — хитрый, как лис, что сто лет прожил в своей норе, — искренне верующих, но всё-таки даже Его Святейшество благоволил к этому человеку. А потому репутация Филиппа IV отныне во многом зависела от того, что скажет о нём великий герцог.

— Трогательно до слёз, кузен, как ты печёшься о своих людях. Из тебя выйдет превосходный правитель, — произнёс король, расточая похвалы.

— Синьор Элько не просто мой верный вассал, но и друг, с которым я вырос, — продолжил Альфонсо. — Если его вина до сих пор не доказана, я прошу вернуть его мне.

— Да не бывать этому! — вспылила Августа.

Но Филипп IV взмахом левой руки остановил сестру:

— Августа.

Одного этого слова хватило, чтобы самоуверенная принцесса тут же превратилась в покорную овечку и умолкла.

«Что ж, я ведь щедрый монарх...» — подумал Филипп.

Учитывая ту пользу, что вскоре принесёт ему Альфонсо, отдать какого-то рыцаря было сущим пустяком. Конечно, если освободить человека, обвинённого в убийстве герцога Мирея, его сторонники могут возмутиться. Но после смерти самого герцога его фракция так и не смогла сплотиться, окончательно разбредясь. Да и дядя, великий герцог Эд, оказался под контролем короля после того, как пошёл на крайние меры и вызволил дочь Лариессу из Этрурии.

Сейчас Филипп IV ничем не рисковал.

— Он по-прежнему подозревается в зверском убийстве высокопоставленного дворянина нашего королевства, но я впечатлён тем, как ты о нём заботишься.

Принц молча ждал следующих слов короля.

— Я верну его тебе. Прикажу отправить в твои покои.

Лицо Альфонсо посветлело. Но тут раздался колкий голос принцессы Августы:

— Неужели при этрусском дворе не учат благодарить? Мой брат оказал вам милость, освободив преступника!

Альфонсо хотел было возразить, что Элько не преступник, но смолчал. Он находился в самом сердце вражеского государства. К тому же король только что пообещал вернуть ему рыцаря. Сорвись он сейчас — и Элько вечно будет гнить в подземельях Галлико.

Вдобавок ко всему, он был здесь заложником. Стиснув зубы, принц медленно выдавил из себя каждое слово:

— Благодарю вас за оказанную милость, Ваше Величество.

Тот довольно улыбнулся в ответ:

— Не стоит благодарности. Я искренне рад, что могу помочь тебе сделать первый шаг на пути монарха, юный кузен. Стань же добрым правителем, исповедующим веру Йесака.

— Да, — неохотно бросил Альфонсо.

И всё это время великий герцог Ольденбург наблюдал, как Филипп IV и принцесса Августа сообща унижают этрусского принца.

***

Поздним вечером того же дня, как только банкет завершился, Элько наконец передали принцу Альфонсо. О возвращении друга сообщили и Манфреди. Тот ждал вместе с принцем в его покоях.

Альфонсо твёрдо решил, что крепко обнимет Элько, как только увидит. Рыцарь стал ему тем старшим братом, которого у него не было. Элько был на шесть лет старше, всегда терпеливо ждал юного принца и молча брал на себя все те мелкие хлопоты, о которых тот забывал.

Альфонсо дал себе слово: он поблагодарит друга за перенесённые тяготы и поздравит с возвращением.

Но когда Элько вошёл в покои, Альфонсо не смог выдавить из себя ни слова приветствия. Должно быть, в тюрьме рыцарь перенёс немало мучений: он сильно припадал на одну ногу и шёл неуверенно, то и дело теряя равновесие.

Однако первым бросилось в глаза вовсе не это.

— Элько... Твоя рука...

Гордость Элько как мечника всегда заключалась в быстрых и отточенных движениях. От природы длинные руки обеспечивали ему отличный размах, а крепкие мышцы давали силу. Но теперь его правая рука была отсечена по самое плечо. От неё не осталось ничего.

— Не может быть... Твой глаз тоже? — потрясённо пробормотал стоявший позади Манфреди.

Он в ужасе смотрел на неестественно сомкнутое левое веко рыцаря. То место, где под кожей должна была находиться жировая прослойка и само глазное яблоко, глубоко впало.

Элько медленно поднял голову, посмотрел на принца и один раз моргнул. Под высохшим левым веком зияла пустая глазница.

Альфонсо не выдержал и сорвался на крик:

— Это они... Это они пытали тебя?!

— Правая рука — да, это было пыткой, — ответил Элько.

Голос его звучал глубоко и приглушённо. Казалось, в горле рыцаря клокочет мокрота.

— Галликанцы отсекали её по кусочкам, начиная с кончиков пальцев. Я до самой смерти не забуду их лиц.

Его голос был таким низким, что от ужаса расплакался бы ребёнок, и совершенно безжизненным. Но в то же время в нём крылась какая-то пугающая сила.

— А левый глаз потерян не только по их вине. Меня избивали дубинками, и в глаз отскочила щепка. Глаз воспалился, и я потерял его.

Элько и от природы отличался спокойным нравом. Но сейчас казалось, будто что-то внутри него навсегда умерло.

— Филипп, конченый ты ублюдок!!! — в ярости закричал принц Альфонсо, совершенно не заботясь о том, могут ли их услышать соглядатаи.

Осознание того, что он не может сделать ровным счётом ничего, кроме как беспомощно орать, лишь сильнее разжигало его гнев.

— Будь ты проклят! Чтоб тебя на куски разорвали! Земля не будет носить нас двоих!

Манфреди от потрясения потерял дар речи и безмолвно стоял на месте, лишь тяжело моргая. Он прекрасно понимал: никакие слова в мире не смогут утешить Элько.

Бывали случаи, когда рыцари успешно возвращались в строй, потеряв один глаз. Встречались и те, кто, лишившись правой руки, переучивались сражаться левой. Но чтобы на поле боя вернулся рыцарь, получивший оба эти увечья сразу — такого не было никогда.

Жизнь Элько как мечника была окончена.

— Ваше Высочество, — низким, глухим голосом позвал Элько.

Альфонсо посмотрел на него покрасневшими глазами.

— Я доволен, — медленно продолжил рыцарь. — Доволен тем, что выжил.

В единственном оставшемся глазу Элько скопилась влага.

— Я больше не могу держать меч, но раз уж мне удалось сохранить жизнь, я проучу этих галликанских ублюдков любыми другими средствами, на которые только способен.

Влага обратилась слезой и скатилась по его щеке.

— И за то, что вы не забыли меня и нашли... я глубоко вам признателен. Эту милость я не забуду до конца своих дней.

Тут Альфонсо сломался окончательно.

— Элько!..

Принц опустился на колени и, едва ли не ползком добравшись до рыцаря, крепко обнял его.

— То, что с тобой стало — это всё из-за меня, — из глаз Альфонсо тоже хлынули горячие слезы. — Тебе не за что меня благодарить. Это немыслимо. Это я должен быть благодарен тебе всю оставшуюся жизнь!

Элько покачал головой. Несмотря на болезненно худую шею и впалые щеки, в его жесте крылась какая-то странная сила, словно у бьющегося в лихорадке больного.

— Это не ваша вина. Вы сделали такой выбор, чтобы защитить ту женщину.

Его выбор слов едва уловимо изменился. От прежнего почтительного «госпожа» он перешёл к отстранённому «та женщина».

— Я прекрасно знаю, сколько на свете господ, которые выбрасывают своих подчинённых, словно рваные башмаки. Моя преданность вам, Ваше Высочество, останется неизменной вовеки.

--------

Прим. перев.: 111–112 главы манхвы.