Сон был неглубоким и тревожным, как всегда. В нём мелькали обрывки — не лица, а чувства: запах дыма, чувство падения, чей-то далёкий, неразборчивый плач. Поэтому когда в дверь постучали — три чётких, неторопливых удара, — я проснулась мгновенно, сердце на секунду замирая в груди.

«Келли, вставай, солнышко. Опоздаешь.»

Голос тёти Мэрил был ровным, заботливым, но с той самой несмываемой нотой усталости и чего-то ещё — постоянной, приглушённой тревоги, которая висела в нашем маленьком доме как второй запах после запаха травяного чая и старого дерева.

Я открыла глаза. Комната была залита бледным, сентябрьским светом. Скромная, почти аскетичная: простая кровать, письменный стол, заваленный учебниками, и полка с немногими уцелевшими книгами родителей. Никаких лишних вещей. Никаких воспоминаний в рамках. Тётя говорила, что «не стоит бередить прошлое».

«Я уже встаю», — пробормотала я, сбрасывая одеяло. Воздух в комнате был прохладным. Я потянулась, чувствуя привычную тяжесть в конечностях — не физическую, а какую-то внутреннюю, будто я всё время таскала с собой невидимый груз.

Привести себя в порядок было делом пяти минут. Тёмные джинсы, простой серый свитер, который скрывал слишком худые плечи. Волосы — медно-рыжий беспорядок — я просто стянула в хвост резинкой, даже не глядя в зеркало. Отражение всегда казалось мне немного чужим, будто я смотрела не на себя, а на бледную, напряжённую девочку, которая поселилась в моём теле после того пожара.

И тут из-под кровати, с недовольным урчанием, выползло рыжее чудовище.

Гарфилд. Не кот. Персона. Массивный, пушистый, с выражением вечного презрения ко всему человеческому роду на своей морде и жёлтыми, пронзительными глазами. Я нашла его три года назад по пути из школы, когда он, ещё полукотёнок, громко орал под дождём из-под куста боярышника. Он был мокрый, злой и совершенно беспринципный. Я принесла его домой, и тётя, вздохнув, разрешила оставить. С тех пор он считал дом своей законной собственностью, а меня — своим личным, не особо компетентным слугой.

Сейчас он протёрся о мои ноги, оставляя на тёмных джинсах следы рыжей шерсти, и уставился на меня требовательным взглядом.

«Я знаю, знаю, — вздохнула я, направляясь на кухню. — Задержка с завтраком на три минуты. Позор мне.»

На кухне уже пахло овсянкой и мятным чаем. Тётя Мэрил, худая женщина с седеющими у висков тёмными волосами и вечно печальными глазами, наливала в миску молоко для кота. Она улыбнулась мне, но улыбка, как всегда, не доходила до глаз.

«Спала хорошо?»

«Нормально», — солгала я, как и всегда. Мы давно уже не говорили о настоящем. О плохих снах. О пустоте, которую я чувствовала, пытаясь вспомнить что-то до пожара. О её слишком быстрых сменах темы, когда я задавала вопросы.

Я села за стол, слушая, как Гарфилд причмокивает молоком.

Конечно. Вот сцена обычного, но заряженного скрытым напряжением поручения.

— Келли, солнышко, будь добра, — тётя Мэрил протянула смятый листок и несколько купюр. Её лицо, как всегда, выражало мягкую озабоченность, смешанную с усталостью. — Молоко, хлеб, яйца, и... вот, для Гарфилда его консервы, специальные. Без них он опять будет смотреть на меня, как на палача. И для тебя — возьми что-нибудь к чаю, что захочешь.

Она произнесла это обыденно, но её взгляд скользнул по окну, где стёкла уже были в серых, тяжёлых подтёках. Начинался дождь.

— Сейчас? — я невольно поморщилась, глядя на хмурое небо.

— Боюсь, да. У меня к вечеру совещание у директора в школе, а холодильник пуст. Ты же не хочешь, чтобы наш пушистый тиран объявил голодовку? — тётя попыталась улыбнуться, но получилось напряжённо.

Спорить не имело смысла. Я взяла список и деньги, накинула на голову капюшон старой ветровки — она была на два размера больше и пахла пылью и прошлой осенью. Гарфилд, свернувшись калачиком на подушке в гостиной, лишь приоткрыл один жёлтый глаз, давая понять, что его интересует только результат миссии, а не её тяготы.

Дверь закрылась за мной с глухим щелчком. И сразу навалилась сырая, пронизывающая тишина спального района, нарушаемая лишь далёким гулом машин с главной дороги. Воздух висел тяжёлым, мокрым одеялом, предвещая не просто дождь, а тоскливый, затяжной ливень.

Я не успела дойти до конца нашей улицы, как небо разверзлось. Сначала редкие, тяжёлые капли, от которых на асфальте появлялись тёмные пятна размером с монету. Потом они участились, превратившись в сплошную, противную стену воды. Дождь не был освежающим. Он был холодным, косым и смывал с мира все краски, оставляя только оттенки серого и грязно-коричневого.

Я прижалась к стене какого-то гаража, пытаясь укрыться под узким козырьком, но ветер гнал дождь под него. Ветровка быстро промокла на плечах, капюшон прилип к голове. В списке размывались чернила. Я чувствовала, как раздражение — мелкое, гадкое — начинает подниматься из глубин. Всё это было так... бесполезно и глупо. Промокнуть ради молока и кошачьих консервов.

Именно в этот момент, когда я решилась выскочить из-под укрытия и пробежать до поворота, с главной дороги, проезжая колёсами по лужам, вылетел огромный, красный внедорожник. Он нёсся, не сбавляя скорости, прямо через гигантскую лужу у тротуара.

Я попыталась отпрыгнуть, но было поздно.

ГРЯЗНАЯ, ЛЕДЯНАЯ ВОЛНА высотой по пояс накрыла меня с головы до ног. Я застыла на месте, ощущая, как грязная вода стекает за воротник, пропитывает джинсы, заливается в промокшие кроссовки. Что может быть хуже мокрых носков в осеннюю погоду .В ушах стоял рёв двигателя и злобное, краткое шипение шин на мокром асфальте. Машина даже не притормозила.

И тут всё взорвалось.

Раздражение, накопленная усталость от вечной осторожности тёти, этот дурацкий дождь, эта всепоглощающая несправедливость бытия — всё это слилось в одну ослепляющую, белую вспышку ярости.

Я не кричала. Я прошипела вслед уже почти невидимому в пелене дождя красному пятну, и мои слова были полны такой концентрированной, едкой злобы, что, казалось, должны были прожечь воздух:

— Чтоб тебе колеса отвалились, идиот бессмысленный! Чтоб ты в самой большой луже этой ночью увяз по самые фары!

Я не проклинала по-настоящему. Я просто выпустила пар. Но в этот момент, на пике этого жгучего, беспомощного гнева, мир вокруг на долю секунды дрогнул.

Не физически. Это было тоньше. Давление в ушах изменилось. Свет от мокрого асфальта под моими ногами искривился, будто я смотрела через неровное стекло. Мне почудилось, что огромная лужа, в которой я стояла, закружилась не от дождя, а сама по себе, образовав мелкий, странный водоворот. А где-то очень далеко, на границе слуха, послышался резкий, скрежещущий звук — совсем как звук буксующего на месте автомобиля.

Я зажмурилась, тряхнула головой, сгоняя воду и это странное ощущение. Когда открыла глаза, мир был прежним: серым, мокрым и унылым. Только адреналин ярости ещё колотился в висках, а по спине пробежал странный, колючий холодок, не от воды.

«Бесит», — просто выдохнула я себе под нос, сжав промокший список в кулаке. Я даже не подумала связать этот мимолётный, сюрреалистичный сбой реальности со своей вспышкой гнева. Спишем на стресс, на промокшие ноги, на эту дурацкую погоду.

Вытерев лицо мокрым рукавом, я побрела дальше, к магазину, даже не подозревая, что только что впервые, неосознанно, коснулась той самой силы, что спала в ней. И что где-то на другом конце города, водитель красного внедорожника с удивлением и досадой будет рассматривать совершенно новую, глубокую и очень грязную яму посреди вполне приличной дороги, в которой так некстати застряло его шинное колесо. Совпадение, конечно. Просто дождь размыл асфальт. Никакой магии.

Конечно! Вот их первая, случайная и взрывоопасная встреча.

Я уже почти добрела до освещённой вывески магазина, представляя, как буду отогреваться у радиатора и злобно выбирать Гарфилду самые дешёвые консервы в отместку за все унижения, когда из-за угла, ведомого вихрем дождя и собственной стремительностью, появился он.

Я не сразу разглядела лицо — сначала мелькнула тёмная куртка, промокшие каштановые волосы, сбившиеся на лоб. Он шёл, не глядя под ноги, с каким-то внутренним напряжением, будто разгадывал сложнейшее уравнение прямо на ходу. И шёл прямо на меня.

Я попыталась увернуться, но лужа под ногами скользнула, и я пошатнулась. Этого было достаточно.

Его рука — длинная, с тонкими, но цепкими пальцами — впилась мне в запястье с такой силой, что я аж взвизгнула от неожиданности и боли.

«Эй!»

Он не извинился. Он даже не посмотрел на меня как на человека. Его серые, острые как лезвие глаза, пронзили меня сквозь пелену дождя, и в них горело не раздражение от столкновения, а гипертрофированное, аналитическое любопытство.

«Ты, — выпалил он, не ослабляя хватки. Его голос был низким, резким, без тени сомнений. — Рыжая. Только что на перекрёстке у гаража. Что это было?»

Я замерла. Не от страха. От наглости. Вся моя собственная злость, придавленная неловкостью, вспыхнула с новой силой.

«Что было? Было то, что ты сейчас хватаешь меня за руку, как какой-то маньяк! Отпусти!» — я рванулась, но его пальцы сжались ещё крепче.

«Не уходи от вопроса. Ты что-то сказала. Или... сделала. Машина. Красный джип. — Его глаза сузились, он изучал моё лицо с пугающей интенсивностью. — Через три минуты после того, как ты на него... посмотрела таким особым взглядом, он застрял. По самые ступицы. В яме, которой там вчера ещё не было.»

Лёд пробежал по спине. Яма? То странное ощущение, искривление света... Но нет, это же бред. Совпадение.

«Ты слышал себя? — зашипела я, пытаясь вырваться. Дождь лил на нас обоих, стекая с его острых скул. — «Особый взгляд»? Может, он просто врезался в яму, которую дождь размыл! Или ты всюду видишь заговоры, раз тебя так бесят случайно обрызганные люди?»

Уголок его рта дёрнулся — не в улыбку, а в спазме раздражённого интереса.

«Случайно? Я наблюдал. Со стороны. Ты не просто злилась. Ты... сфокусировалась. И пространство вокруг тебя на секунду закачалось. Я не верю в совпадения такого калибра. Так что, давай, рыжая. Ты из нашей академии? Какой поток? Кто тебя учит таким... нестандартным способам выпускать пар?»

«Меня никто не учит! И вообще, какое тебе дело?! Отстань!» — моя ярость достигла предела. Я с силой дёрнула руку и наконец вырвалась, потирая запястье. «Сумасшедший!»

Он не попытался схватить меня снова. Он просто скрестил руки на груди, продолжая смотреть на меня с тем же невыносимым превосходством.

«Суметь застопорить машину силой взгляда — это не сумасшествие. Это интересно. Меня зовут Хьюго Фрей. А тебя?»

Он произнёс своё имя так, будто это должно было что-то объяснить или, наоборот, испугать. Я никогда его не слышала.

«А меня зовут «уйди-к-чёрту», Фрей, — огрызнулась я, поворачиваясь к магазину. — И если ты ещё раз ко мне прикоснёшься, я...»

«Ты что? — он перебил, и в его голосе зазвучала знакомая, ядовитая усмешка. — На меня тоже «посмотришь»? Обещаю, будет познавательно. Для нас обоих.»

Я уже толкала дверь магазина, когда его голос донёсся сквозь шум дождя в последний раз, чёткий и насмешливый:

«Хотя, судя по фамилии на твоём промокшем списке... Вандервуд, да? Забавно. Думал, этот род давно заглох. Оказывается, ещё тлеет.»

Я обернулась, чтобы бросить ему в лицо что-то ещё более едкое, но его уже не было. Он растворился в серой пелене ливня так же внезапно, как и появился, оставив после себя лишь ощущение колючего присутствия, холод на запястье и имя, врезавшееся в память: Хьюго Фрей.

Дверь магазина захлопнулась за мной, отрезая шум дождя. Я стояла в ярком, тёплом, пахнущем хлебом и бытовой химией зале, вся дрожа — не от холода, а от вскипевшей ярости. На этого наглеца. На дождь. На красную машину. На тётю. На всё.

Я схватила первую попавшуюся тележку и с силой толкнула её вглубь зала, едва не задев стойку с печеньем. Теперь, помимо всего прочего, у меня в голове сидел высокомерный брюнет с серыми глазами, который осмелился ткнуть носом в моё горе, схватить за руку и намекнуть на какие-то... способности.

«Тлеет... — прошипела я себе под нос, швыряя в тележку пачку яиц с такой силой, что они хрустнули. — Вот я тебе покажу, как тлеет, придурок Фрей.»

Я понятия не имела, насколько пророческими окажутся эти слова. А пока что мне предстояло выбирать консервы для кота, сжимая в кулаке список, на котором его проницательный, надменный взгляд успел разглядеть мою фамилию. И внутри, под слоями злости и раздражения, тихо шевелилось смутное, тревожное предчувствие: наша встреча была не случайностью. Это была первая засечка. И игра, о правилах которой я ещё не подозревала, только что началась.

Возвращение домой было похоже на возвращение из зоны боевых действий. Я была мокрая, грязная, с пропитанными ледяной водой носками и кипящим от злости сознанием, в котором крутились образы красного джипа, насмешливых серых глаз и собственной беспомощности. Дверь закрылась за мной с облегчающим глухим стуком, отрезая вой ветра и стук дождя по крыше.

Тёти Мэрил ещё не было. Тишина в доме была густой, нарушаемой лишь тиканьем кухонных часов и громким, недовольным «Мрррау!» из гостиной. Гарфилд сидел посреди комнаты, как монумент, и всем видом выражал, что его личные страдания от задержки ужина уже вошли в критическую фазу.

— Ладно, ладно, император, — пробормотала я, скидывая мокрую куртку в ванной и с трудом стаскивая промокшие насквозь кроссовки.

Размороженные пальцы с трудом открывали консерву. Банка шипяще вскрылась, и в воздухе разнёсся резкий запах рыбного паштета. Гарфилд, мгновенно забыв о своих страданиях, примчался к миске, громко урча, и начал поглощать еду с сосредоточенностью сапёра, разминирующего бомбу.

Я же, наскоро переодевшись в сухое, сварила себе чаю, не изысканного, а самого дешёвого, пакетированного, и устроилась в кресле у окна. За окном уже стемнело, и дождь рисовал по стеклу змеящиеся, искажённые огни улицы. Я взяла в руки потрёпанный учебник по основам магической теории, пытаясь загнать в голову скучные постулаты об энергетических потоках, но мысли возвращались к нему. К его хватке. К его вопросам. К тому, как он сказал «Вандервуд». С таким... знанием. Будто эта фамилия что-то для него значила.

Стук в дверь был настолько неожиданным в этой поздней, дождливой тишине, что я вздрогнула, облившись горячим чаем. Гарфилд лишь настороженно поднял голову от пустой миски, но, не уловив признаков подачи второй порции, снова улёгся.

Кто это мог быть? Тётя никогда не забывала ключей. Соседи? В такую погоду?

Я подошла к двери, невольно прислушиваясь. Ничего. Ни голосов, ни шагов на крыльце. Осторожно, через глазок — темнота и косые струи дождя. Ни души.

Я медленно открыла дверь, держа наготове пустую кружку как импровизированное оружие. На пороге никого не было. Только на влажном коврике лежал конверт. Толстый, из плотной, кремовой бумаги, без марок и обратного адреса. На нём чётким, каллиграфическим шрифтом было выведено одно слово:

«К. Вандервуд»

Сердце ёкнуло. Кто мог...?

Я быстро подняла конверт, захлопнула дверь и вернулась в свет гостиной. Конверт был запечатан суровой восковой печатью с символом, который я не узнала — переплетённые посох и звёздный глобус. Эмблема Академии «Starry song».

Пальцы немного дрожали, когда я сломала печать. Внутри лежал лист того же плотного пергамента. Официальный бланк. Я пробежала глазами по строчкам, и дыхание перехватило.

«Уважаемая Келли Вандервуд,

На основании результатов предварительного скрининга и рекомендаций Совета Наблюдателей, Вы зачислены в Академию Магии и Теургии «Starry song» на основной курс. Ваше уникальное магическое дарование требует специализированного подхода и будет курироваться персонально.

Вам надлежит явиться для прохождения обряда Посвящения и распределения в Зале Истоков (Северное крыло, 3 этаж) в 09:00, 28 сентября. Опоздание недопустимо.

До начала занятий рекомендуем ознакомиться со следующим перечнем литературы по основам:

1. «Основы магической безопасности» Г. Ульбрихт.

2. «Энергетические паттерны: восприятие и контроль» Л. Серебряной.

3. «Краткая история магических дисциплин» под ред. Совета Арканов.

Данные издания доступны для получения в Городской центральной библиотеке (ул. Арканий, 17) по предъявлению данного письма.

С уважением,

Канцелярия Приёма и Распределения

Академия «Starry song»

Я сидела, уставившись на лист. Зачислена. Сразу. И... «уникальное магическое дарование»? О чём они?

И тогда вспомнился вопрос того Фрея. «Что это было?» А если он что-то увидел? Если они что-то увидели? То искривление света в дождь... Не могло же это быть связано?

Сердце забилось чаще, смесь страха и какого-то дикого, непонятного предвкушения подкатила к горлу. Это был билет. Билет из этого тихого, серого, полного невысказанных тайн мира. Билет туда, где, возможно, были ответы. О магии. О родителях. О... обо мне.

Гарфилд, заметив моё волнение, подошёл и тыкнулся мокрым носом в мою руку, требуя внимания. Я машинально почесала его за ухом.

— Что ж, Гарф, — прошептала я, глядя на печать академии. — Похоже, твоя служанка собирается в большое плавание.

Я сложила письмо, спрятала его в учебник и подошла к окну. Дождь уже стихал. Где-то там, за мокрыми крышами, стояла Академия с её шпилями и тайнами. И 28 сентября, в 09:00, мне предстояло переступить её порог.

А пока что... перечень литературы. Библиотека. Завтра. Возможно, там я найду хоть какую-то зацепку, чтобы понять, во что ввязалась. И, возможно, чтобы понять, что имел в виду тот наглый Хьюго Фрей, говоря, что род Вандервудов «тлеет». Мне вдруг дико захотелось узнать это. Не для того, чтобы ему что-то доказать. А чтобы самой наконец-то узнать. Кто я. И что во мне такого «уникального».