— Нет?

— Да. Нет.

Аудин был непреклонен. В этих словах прозвучало: здесь он не уступит. На его плечах проступило мягкое сияние. Раз уж он говорил, даже подняв божественную силу, что ещё тут добавишь?

С тем же успехом он мог поклясться, поставив на кон Волю.

— Тогда зачем пришёл?

Учитель спросил, и Аудин выпрямился. Сложил руки перед собой, расправил спину. Почтительно, но без тени робости. Теперь настало время убеждать учителя.

— Я пришёл, потому что если останусь как есть, западный варвар совсем распояшется и наверняка начнёт звать меня младшеньким.

Свет мигнул. Это по-прежнему звучало как исповедь, равная клятве. Аудин продолжил:

— Да и мечник с Севера непременно задерёт нос.

Сияние несколько раз вспыхнуло и погасло. Будь учитель человеком, это означало бы, что он закивал? Или, наоборот, склонил голову набок?

— Объясняй.

Ответ пришёл. Аудин хорошо знал привычки своего учителя из света. Тот живо интересовался мирскими делами.

Будь его воля, он бы целыми днями держал здесь рассказчика.

Если бы у того не расплавились глаза от мощной божественной силы.

А уж история признанного ученика должна была заинтересовать его ещё сильнее.

С виду — чуть ли не воплощённый ангел. Но если присмотреться к тому, что внутри, там обнаруживался обычный старик, которому до всего есть дело.

Старик из тех, кто при каждом удобном случае вздыхает: «Ох, помереть бы уже».

— Что ж.

Аудин начал рассказ. Когда-то он наверняка сбился бы, перескакивал с одного на другое, но теперь изложил всё стройно и убедительно. За это тоже, пожалуй, стоило благодарить Энкрида.

Он учил Энкрида, потом смотрел на него, сам учился у него и будто заново осваивал искусство говорить.

Долгий рассказ закончился.

— Забавно.

В голосе учителя слышалось удовольствие. Аудин кивнул.

— Это были радостные дни.

Он нащупал дорогу в жизни, где прежде только блуждал. Перестал лишь терзаться прошлыми ошибками, принял их и пошёл дальше. Теперь, когда скитания закончились, а запретная печать была сломана, всё стало иначе.

Призрак мальчика, которого назвали святым и который умер в подземелье, варя наркотик, до сих пор являлся ему. Но прежней обиды в нём уже не было. Иногда он даже улыбался.

Словно говорил: путь, которым Аудин идёт сейчас, верен.

— Значит, ты решился.

Учитель произнёс это спокойно. Доспех Аудина не имел вещественной природы. Он был скорее метафорой.

— Забирай.

Учитель спроецировал свет. Сияние обрело форму, легло на плечи Аудина, потекло вниз и стиснуло всё тело. Аудин принял его. И в тот же миг заглянул внутрь себя.

— До чего дошёл?

Учитель спрашивал. Очень давно, во времена, достойные страниц исторических хроник, он отказался от себя, чтобы защитить Легион. Он не был глупцом, которого пожрала божественная сила. Он пожертвовал собой и тем спас всех.

Аудин не ответил словами. Вместо этого он выпустил божественную силу.

«Вортекс».

Взяв за основу то, что когда-то показал Энкрид, он вложил в божественную силу вращение. Доспех, наложенный на всё тело Аудина, понемногу врезался в плоть.

Кровь потекла сразу отовсюду.

Так можно было умереть. Рыцарь ты или кто угодно — потеряешь слишком много крови, и конец.

Аудин выплеснул божественную силу и покрыл кожу доспехом святого света. Это была материализация божественной силы: невидимое стало зримым, бесформенное обрело форму.

«Теперь повысить плотность».

Он вплёл туда то, что усвоил в прежнем разговоре с Энкридом. Под давящей бронёй доспех святого света сформировался окончательно и выдержал натиск. Благодаря этому кровь начала понемногу останавливаться.

— Изменение формы и материализация.

Слова учителя донеслись будто издалека. Аудин усилил концентрацию. Он стоял на месте, руки опущены, взгляд устремлён в пустоту, и сосредотачивался, сосредотачивался, сосредотачивался.

«Ещё раз».

Он вышел за пределы изменения формы и материализации и стал пропитывать собственной божественной силой выкованную из света броню, давившую на его тело.

— Даже перенос и проекция.

Голос учителя звучал снова и снова.

Пусть это место и было его владением, он всё равно не мог знать тонкостей чужого мастерства. Поэтому учитель удивился.

Не один Энкрид преодолевал испытания всё это время.

Рядом были безумцы, которые без конца подстёгивали друг друга.

И Тереза тоже однажды непременно разобьёт свою скорлупу.

В прошлом Аудин так опьянел божественной силой, что оставил здесь часть собственной силы. Точнее, учитель вырвал её у него силой.

— Если этот доспех тебя сожрёт, родится берсерк, какого свет ещё не видывал. Красавец получится.

Так вышло потому, что паладин захмелел от ощущения всемогущества. К тому же его талант был не просто выдающимся — его было слишком много.

Конечно, сыграло свою роль и желание отвернуться от мира, полного страданий.

Если бы тогда рядом не оказалось учителя, нынешнего Аудина не существовало бы.

Божественная сила стала для него убежищем: он цеплялся за неё, словно бежал из действительности от боли в сердце. Стоило отдать ей тело и душу — и мучениям пришёл бы конец.

— В итоге ты стал бы чем-то вроде машины для резни, убивающей всех, кто противится божественной силе.

Так учитель когда-то описал его будущее. Аудин с неимоверным трудом отсёк часть божественной силы, которую сам постиг.

Вместо того чтобы захмелеть от мощи, он снова открыл глаза в мире, полном страданий. Это было время, когда призрак мальчика бесконечно изливал на него свою обиду.

— Этот доспех создал ты. Когда-нибудь, если будешь уверен, что сумеешь его одолеть, тогда и заберёшь.

Когда на Аудина наложили запретную печать, он и не думал, что когда-нибудь вернётся за этим.

«Обстоятельства изменились, братья и сёстры».

Да хоть убей, Аудин не собирался жить, отставая от Рема. Тот уже что-то постигал и двигался дальше.

А заметив это, как можно было оставаться на месте?

Суть созданного прежде доспеха состояла в божественной силе, выкованной тогда, когда он забыл себя и забыл мир. Ради этого Аудин и пришёл сюда: сделать всё это своим, проглотить целиком и переварить.

Вращение, изменение, материализация, перенос и проекция.

Как и сказал учитель, Аудин управлял божественной силой свободно. В каком-то смысле это напоминало изменение свойств Воли.

С их помощью он попытался сдержать доспех, созданный в прошлом. Но это не было верным ответом. И тем более не было концом.

«Неверный путь».

Направление было ошибочным. Никто не сказал ему этого, учитель не подсказал, но врождённый талант указывал дорогу.

Даже блуждая по пустоши под сплошными тучами, без единой звезды в небе, он одной лишь интуицией находил верную сторону.

В этом и было преимущество таланта. Аудин был величайшим гением, какого породил Легион.

Он перебрал в памяти всё, чему научился от дней боевого жреца до нынешнего мига, и связал это воедино.

«Что такое божественная сила?»

Сила, дарованная богом?

Тогда почему она не живёт в каждом верующем?

Тогда почему появился такой подражатель, как Серый бог, и почему он тоже наделяет силой своих последователей?

Проявление божественной силы принадлежало отдельным одарённым людям, а не служило доказательством верности.

«А если божественная сила на самом деле дана не богом?»

Недоверие рождает трещины. Аудин принял эти трещины. Выдержал, пока его ломало и крошило.

— Умрёшь, Аудин.

Слова учителя дрожью света ударили в грудь и поднялись к голове.

Трещины, рождённые недоверием, разрушили доспех святого света на теле Аудина. И тогда ком божественной силы, созданный в опьянении мощью, всей тяжестью навалился на него. Он впивался в плоть, рвал мышцы, пытался дробить кости.

«Не сомневайся в Господе Отце».

Аудин вспомнил слова из священного писания.

«Даже в такой миг я не должен сомневаться?»

Разве Ты, как Серый бог, не отбросил верность всех, кто обладает божественной силой?

Он спрашивал и ждал ответа. Бог не отвечал. Оттого недоверие росло. Забавно, что именно тогда Аудин вспомнил Рагну.

«Раз в конце выходит место, к которому шёл, разве путь был неверным?»

Идти, пока не окажешься там, куда хотел прийти. Таков Рагна. Он ни на миг не сомневается в выбранной дороге.

Всего лишь человек, а его воля не дрогнет перед тем, что он носит в сердце.

Мысль потянулась дальше — к командиру.

«Командир…»

Аудин до сих пор не знал, как Энкрид добрался туда, где стоял сейчас. Его талант был жалок. Он мог умереть в любой день, и никто бы не удивился. Старание? Один лишь труд мир не меняет.

«И всё же он изменился».

Энкрид сделал это. Он не тратил время даже на сомнения — берег его для ударов мечом.

Его мгновения складывались в день, дни становились месяцем. Так время сгущалось и привело его к настоящему.

«Жизнь, выкованная волей».

Каждый шаг был сделан без тени сомнения.

«Держи настолько, насколько веруешь, и иди настолько, насколько веруешь».

Слова священного писания перемешались и зашевелились в голове. Аудин верил в бога. И понял: то, что живёт в нём, не было недоверием.

Он верил всем сердцем. Верил отчаянно. Опирался на эту веру, искал в ней поддержку. Просил безграничного милосердия — и получал столько, сколько просил. Внутри веры мысль обрела новое место.

«Божественная сила дарована богом».

Просто пользуется ею человек.

«Господь лишь дал её».

Дал из безграничного милосердия и любви.

Меч в руке убийцы убивает людей, но меч в руке человека с убеждением защищает. Таков меч в руке его командира.

«Бог даёт божественную силу одарённым и велит пользоваться ею хотя бы немного правильнее».

Об этом говорится в священном писании. Об этом поют в гимнах. Бог всегда говорил.

Просто одни слушали, а другие нет.

В прошлом Аудин слышал крик божественной силы, которую сам накопил. Это был крик упрямства: разбить и раздавить всё вокруг, втиснуть, утрамбовать, силой уложить весь мир в порядок, назначенный богом.

«Я тоже был молод».

Теперь он смотрел на мир иначе. Аудин собрался с духом и успокоил божественную силу.

«Если Воля — это изменение…»

Божественная сила неподвижна. Это крепкая ось, стоящая в самой середине колеблющегося сердца.

Вера может дрогнуть, может всколыхнуться, но не должна рухнуть. Так и должно быть.

«Божественная сила — центр. Якорь».

Она удерживает то, что по природе стремится метнуться во все стороны, и оставляет на месте. Это сила, позволяющая стоять там же, даже когда накатывает приливная волна.

«Значит ли это, что она должна быть лишь твёрдой, как камень?»

Нет.

Если владеющий ею пожелает, божественная сила станет камнем и станет сталью. А ещё — потоком воды. И пламенем.

— Возможно всё. Верь во всемогущество. Вера — твоё оружие. Поверишь себе — и твоя божественная сила откликнется, поспеет за тобой.

Он услышал голос учителя. Аудин был согласен. Вера даровала часть всемогущества. Божественная сила может стать чем угодно.

«Достаточно, чтобы вера не менялась, как не меняется воля».

Мысли улеглись, и в сердце пришёл покой. Призрак Фильдина кивнул.

Кровь, текущая по телу Аудина, остановилась, а раны начали затягиваться сами собой.

Кровь в жилах понеслась быстрее, и божественная сила, что жила в ней, засияла исцеляющим светом.

От кончиков пальцев вверх, к предплечьям, плечам и лицу, и вниз, по бёдрам к самым ступням, мягкое сияние медленно окрашивало тело.

«Она движется вслед за верой».

Но в центре — вера. Верить и служить. Тогда всё желаемое свершится.

«Потому что бог даровал нам это из любви».

Нужно лишь научиться пользоваться даром во всей полноте.

— Буду ждать. Потом придёшь закончить со мной, верно?

На слова учителя Аудин открыл глаза.

— Приду.

Рыцарь-хранитель Легиона всё ещё стоял на этом месте. Аудин слышал, что святой император Ноа даже повысил голос, требуя немедленно освободить душу, оставленную здесь.

Аудин знал волю своего учителя. Тот был человеком не менее странным, чем приёмный отец.

Захоти он конца — сам бы всё закончил. Отпустил бы всё, оборвал связь и отправился за небеса встречать бога войны. Но он этого не делал.

— Снаружи всё ещё полно войн и демонов.

Так он говорил и не отпускал себя. Он всё ещё охранял это место. Потому и был рыцарем-хранителем Легиона.

Просто ворчал слишком часто и говорил, что хочет умереть, а бог милостиво принимал такие жалобы как обычное старческое брюзжание.

И святой император, поняв его волю, теперь просто оставил всё как есть.

— Я приду снова.

— Приходи.

Аудин разрушил доспех и снова вышел на землю. Снаружи вот-вот должен был наступить вечер. Закат разливался по округе, оранжевый свет укутывал мир. Аудин чувствовал любовь бога. Столько любви было даровано ему.

— Господи.

Он всегда взирает на созданный им мир. Окутывает светом и скрывает тьмой.

Помогает нуждающимся и протягивает руку жалким. Дарит милосердие, не взвешивая правоту и неправоту.

Пусть люди, глядящие на это, используют дар неверно — милосердие Господа не меняется.

Аудин шагнул вперёд. Теперь, когда он вернётся, можно будет пару раз врезать Рему, этому ублюдку, Рагне и даже Саксену.

Он с нетерпением ждал этого.

«И это тоже радость, дарованная Господом».