Снова — полёт на ветру.

Энкрид, как обычно, попытался уйти в мысли: вспомнить технику рыцарей, с которыми недавно сходился, разобрать движения, прикинуть, что можно забрать себе. Но сон навалился почти сразу.

Будто он трое суток брёл без сна, а потом наконец остановился и сел.

«Отдыхай. Сначала отдых».

В ушах прозвучал голос Эстер. Заклинание она наложила с расчётом на то, что Энкрид будет отдыхать на Разноглазом.

Если бы они настороженно следили друг за другом, такое заклинание толком бы и не сработало. Но Энкрид Эстер не подозревал. Он был открыт — и магия легла на него легче, чем когда-либо.

Мышцы отпустило. Напряжение вытекло из тела. В памяти вспыхнуло ощущение: тёплый ленивый полдень, трава под спиной, солнечный свет на лице — и сон, в который проваливаешься без сопротивления. Это тоже забота Эстер? Или обычный инстинкт тела, которое пыталось выбить усталость после трёх суток полёта?

Неясно. Да и неважно.

«Посплю немного».

Стоило ему попытаться удержаться, как сразу мерещилось, будто Эстер стоит рядом и равнодушно прожигает его взглядом.

«Я же наложила заклинание, чтобы ты отдыхал. Зачем сопротивляешься?»

Опять слуховая галлюцинация.

Тело качнуло, и он опустился на спину Разноглазого. Плащ растянулся, укрывая его. Тёмно-зелёная ткань дотянулась до живота Разноглазого и надёжно закрепила Энкрида. Теперь уж ему послышался голос Синар.

— Не надрывайся, жених. Как думаешь, кто здесь рядом?

Эльфийка, которая на южном фронте превратила головы вражеских рыцарей в картофелины, сказала это с улыбкой. К слуховой галлюцинации добавилась зрительная.

Энкрид отогнал лишние мысли. Перед самым сном он вспомнил тех, с кем сражался. Каждый был опасен, но ни один не оказался неподъёмным противником.

Они с Саксеном вдвоём убили пятерых бойцов рыцарского уровня, а перед тем, как добраться сюда, Энкрид срубил ещё двоих.

«Тогда почему?»

Тревога всё равно не уходила. Сидела где-то в глубине, будто в него вселился дух Крайса.

Когда плащ окончательно обхватил тело, сопротивляться стало невозможно. Энкрид закрыл глаза и провалился в сон.

Сон был коротким.

— Думаешь, опоздал? — спросил лодочник.

Над водами Чёрной реки покачивалась фиолетовая лампа.

— Я опоздал?

— Кто знает.

— Почему не знаете?

Плеск.

Паромная лодка качнулась. Казалось, их обоих должно было повести из стороны в сторону, но ни лодочник, ни Энкрид не шелохнулись.

Роба лодочника уже наполовину сползла с плеч. Из-под неё на Энкрида смотрел глаз цвета изумруда.

Бум.

Лодочник ударил веслом по днищу. Откуда взялось это весло, Энкрид не знал. Да и знать не хотел.

Короткие светлые волосы, изумрудный глаз — и тяжёлый гул, который после удара веслом прокатился от ступней до самой макушки.

— Судьба жестока, а мир беспощаден. Впрочем, это не мои слова. Я-то ушла, наигравшись вдоволь.

Обычно слова лодочника звучали мягко, почти ласково, но понять их бывало нелегко. Сейчас — тем более.

— Спи. Отдыхай. Переведи дух.

Лодочник без робы произнёс это, и Энкрид закрыл глаза. Тело рассыпалось песком и исчезло. Лодочник смотрела на это, и на её лице появилось что-то похожее на улыбку.

— Забавный парень.

По тону, которым она это пробормотала, и по выражению лица нетрудно было догадаться, что она чувствует. Она ждала продолжения.

* * *

— Мы сорвали замысел врага, — пробормотал Маркус, — так почему мне кажется, что это не конец, а только начало?

— И почему вы говорите это мне? — ответила Эйсия.

— Не могу же я показывать такую тревогу кому-то ещё.

Возразить было нечего. Командир не должен показывать страх ни простым солдатам, ни офицерам.

— Вы тревожитесь даже после того, как Энкрид срубил двух рыцарей?

— Да. Тревожусь.

Может, всё из-за войны? Тем более войны с Югом. Для Маркуса Лихинштеттен был не просто вражеским государством.

Чего желал его отец?

— Думаешь, я хочу перебить всех, кто живёт на Юге? Ты кем меня считаешь — мясником, которого потом веками будут проклинать в исторических книгах? С Югом пора прекращать войну. Не скрою, в процессе я бы с удовольствием кое-кому врезал пару раз, но главное не это. Главное — чтобы люди перестали воевать друг с другом, пока рядом лежат Демонические земли.

Маркиз Байсар был человеком широкого масштаба. Недаром он занимал место великого герцога и возглавлял один из пяти родов, на которых держалась Наурилия. Из всех разговоров с отцом именно этот запомнился Маркусу сильнее всего.

— Конец войны.

В словах отца было всего два слова. Разве не походило это на мечту, которую кто-то однажды произнёс вслух?

На этой земле слишком многие желали того же. Возможно, боги небес и правда посовещались и отправили человека, чтобы он всё уладил. Маркус, вопреки виду, был довольно ревностным верующим бога Весов.

— Тревожно — вставай пораньше. Один из немногих толковых советов, что оставил мой покойный отец. Так что будем делать своё дело.

Это Маркус добавил уже от себя. Смысл был простой: если тревога заставляет дрожать руки и ноги, лучше потратить эти силы на то, чтобы перенести ещё один камень или лишний раз взяться за лопату.

Эйсия только кивнула. Сказать больше было нечего. Она ненадолго подняла взгляд к южному небу.

День выдался ясный. Солнце светило чисто, облаков было мало. Воздух оставался холодным, но тёплые лучи немного смягчали этот холод.

* * *

— Нам точно не надо идти в Бордер-Гард?

— Пока ждём. Нам же приказали держать это место, что бы ни случилось.

Угроза для виконта Харрисона миновала. Постоянное войско Бордер-Гарда, оставшееся здесь, не двинулось с места. И правильно сделало.

Часть солдат, которых задержало болото Эстер, повернула обратно и нацелилась на это владение. Они собирались захватить землю виконта и закрепиться здесь. Если бы у них вышло, появилась бы самая настоящая разбойничья шайка, отобравшая себе владение.

— Всех перебить!

Они с ходу понеслись в атаку издалека, а постоянное войско встретило их с видом: «Это ещё что за хрень?»

Среди нападавших хватало тех, кто наглотался Карни Фесты — наркотика, от которого раздувались мышцы и мутнел рассудок. Но против них стоял, как-никак, личный отряд Рема.

— Похоже на то, как капитан бесится.

— Угу. Каждый раз так и хотелось ему врезать.

Своё уважение к Рему эти люди выражали по-своему. Теперь часть этого уважения досталась врагам.

Наркотик наркотиком, но разница в мастерстве была очевидна. Топор расколол голову вражеского солдата.

— Рубите головы или рвите сердца.

И всё же они походили на Рема не одной только жестокостью. Адъютант быстро понял, как валить противника. Бой стал односторонним избиением.

Когда схватка почти закончилась, один из бойцов спросил:

— Капитан Рем сейчас, небось, с такими же развлекается?

— С теми, кто похуже.

Адъютант ответил не задумываясь, но попал точно. Рем как раз убивал слона, водился с какими-то типами в странных масках и ещё успевал подставлять их под молнии.

* * *

«Умер, что ли? Барик?»

Великий император вспомнил командира Глиняного ордена. Хрустальный шар, который должен был засветиться в назначенный срок, не подавал признаков жизни. Инструмент, передававший сообщения числом и длиной вспышек, молчал. Что означало это молчание?

«Провал».

Один провал за другим. Ни от Барика, ни от двоих из Рубинового ордена, отправленных ударить по столице, не было никаких вестей. К тому же авангард — точнее, часть авангарда — остановили.

Хороших новостей не было, но Великий император не шевельнул даже бровью. Он просто наблюдал.

«Как же хорошо они сражаются».

Поведение, напор, величие, мастерство, дух, воля.

Он оценивал всё. И вывод? Великолепно. Достойно восхищения.

Особенно впечатлял рыцарь, который остановил авангард.

Лицо Великого императора не изменилось. Даже дыхание осталось прежним. По внешнему виду невозможно было понять ни его настроение, ни мысли.

Если он злился, то и в этом, должно быть, скрывался расчёт — так думали все, кто служил под началом Великого императора.

Он строил бесчисленные планы. Был из тех, кто складывает камень на камень, пока не вырастет башня. Более того, ему это нравилось.

Он явился сюда не из-за вражеской провокации. Это тоже было частью заранее выстроенного плана. Вот только каждый раз, когда он доставал подготовленные стратегию и тактику, противник разбивал их вдребезги.

Кто-то пришёл бы в ярость, увидев, как рушатся его расчёты. Великий император — нет.

«Интересно».

В эту минуту он испытывал удовольствие. Давно ли ему попадался противник, способный превзойти то, что он подготовил?

Если не считать владык Демонических земель, людей, с которыми он мог бы хотя бы подобием боя помериться, было до смешного мало.

Разобрать ход провала, обдумать, взвесить и найти точную причину — для него это было рефлексом. Привычкой, въевшейся за долгие годы.

«Провал в тылу — ошибка в оценке сил противника».

Провал с грифоном изначально входил в допущения. Это был не провал, а ожидаемый исход. Противником был Сайпресс из Красных Плащей. Грифону и трём рыцарям достаточно было истощить его силы. Похоже, даже с этим они толком не справились.

Взгляд Великого императора, казалось, проникал в самую сердцевину противника. С самого начала тот авангард нужен был лишь для того, чтобы вымотать рыцаря.

Всё, что вскрылось в процессе, аккуратно укладывалось у него в голове.

«Орден Безумцев».

Вот кто расшатал доску, которую он расставил.

— Государь, Сайпресс даже не вышел.

Это сказал стоявший рядом глава недавно созданного рыцарского ордена. Он же был главнокомандующим Лихинштеттена и одним из сильнейших рыцарей Юга.

Недаром говорили: если в Наурилии есть Сайпресс, то в Лихинштеттене есть Бехарлих.

Пух.

Главнокомандующий раздул щёки. Для его расы это было лёгким проявлением чувств — так он показывал решимость перед целью, к которой стремился.

А цель, питавшая его решимость, заключалась в том, чтобы убить одного человека. Этого человека звали Сайпресс.

— Бехар, твоё желание исполнится.

Фроки редко становятся рыцарями. Их глаз распознавания таланта заставляет видеть и собственный предел.

Достигнув определённого возраста, фрок естественно понимает, докуда сможет дойти и где остановится.

Знание порой становится самым тяжёлым препятствием на пути к делу. Иными словами, талант фроков делает их предел ещё толще.

А рыцари — это те, кто переступает предел.

Поэтому рыцарей среди фроков мало.

Бехарлих раздул щёки вдвое сильнее. Он даже не пытался читать мысли Великого императора. Как и другие фроки, он жил ради собственной цели и собственного желания.

Ради этого он стоял рядом с Великим императором. Ради этого до сих пор был его мечом. Бехарлих погладил петлевой меч на поясе. Всё тело зудело от нетерпения.

— Тебе всегда везёт, Сайпресс.

На бормотание фрока Великий император ответил так, словно продолжал его мысль:

— Я намерен проверить это везение. Завтра на рассвете выстрой перед врагом весь Орден Безликих.

Самый простой способ поднять боевой дух армии на нынешнем континенте — выставить вперёд рыцарей.

Великий император выбрал прямой путь. Он двинул один из подчинённых ему рыцарских орденов.

Когда-то рыцарей Лихинштеттена было пять орденов: Рубиновый, Аметистовый, Сапфировый, Глиняный и Ониксовый.

Сапфировый и Ониксовый погибли до последнего человека в бою с одним из владык Демонических земель. Остались Рубиновый, Аметистовый и Глиняный.

Когда орденов осталось только три, Великий император решил, что нынешнюю систему нужно ломать и строить заново. Он не выбирал средства. Не прикидывал, какой способ лучше. Он использовал всё, что мог.

Так он перестроил рыцарские ордена. Новые должны были заменить Рубиновый, Аметистовый и Глиняный.

Одним из них стал Орден Безликих, и его сильной стороной было количество.

* * *

— Безумец Рофорд!

Грянул приветственный рёв. Рофорд понял: раны у него серьёзнее, чем казалось.

«Я ведь его не недооценил».

Или уровень южных рыцарей оказался выше, чем он думал?

«Но всё равно лучше, чем получить топором от этого сукина сына сэра Рема».

Либо сукин сын Рем, либо сэр Рем — но если служишь в Ордене Безумцев, там и обращения сходят с ума вместе со всеми.

Под крики солдат Рофорд выпил зелье, которое дала Энн.

— Если ранят — выпейте. Это зелье только для рыцарей, солдатам не давайте.

Подарок Энн. Всего он получил три флакона. Один теперь ушёл.

Вкус был отвратительный. Будто растёрли хвост ящерицы и заставили проглотить. Кисловатый, вяжущий запах напоминал золу.

Но Рофорд всё равно проглотил. Действовало зелье отлично: в животе разлилось тепло, и сила пошла по всему телу.

Он поднял руку, отвечая на приветствия солдат.

— Безумец Рофорд!

Затем повернул к основным силам. По дороге Рофорд оглянулся. Большая часть вражеского отряда лежала мёртвой; слон рухнул, и крови из него вытекло столько, что, если немного преувеличить, можно было сказать: по земле побежал ручей крови.

И ещё он заметил: даже проиграв первое боестолкновение, враги почти не дрогнули.

— Эй, ты где умудрился так получить, что теперь шатаешься и кровью капаешь?

Это сказал подошедший Фел. Зелье Энн оказалось сильным. Благодаря ему Рофорд хотя бы не рухнул по дороге к основным силам.

— Глубоко зацепил.

Рофорд сказал это так, будто речь шла о пустяке.

— Кто?

— Не знаю. Даже лица толком не увидел. Прятался среди солдат, выскакивал, когда ему было удобно, колол и тут же уходил.

— Раз на такое попался, значит, ты и правда белоручка.

— Не зарывайся, тупица.

Фел незаметно подстраховал Рофорда. Не закинул его руку себе на плечо, но пошёл так, чтобы его нога держалась снаружи ноги Рофорда и не дала тому завалиться.

— Если ты сейчас рухнешь, вся мораль, которую мы только что подняли, полетит к чёрту.

— Знаю.

Рофорд, держась на упрямстве, добрался до палатки основных сил. Его встретил Аудин.

— Вы выпили зелье, которое дала сестра Энн? Тогда не беспокойтесь. Не умрёте.

Затем жрецы, которых привёл Аудин, занялись ранами. Наложили ткань, намазали лекарством.

— Фу-ух.

Рофорд выдохнул горячо и хрипло. Каждый раз, когда лекарство касалось раны, жгучая боль поднимала волосы дыбом.

— А теперь отдыхай, белоручка.

Это сказал Фел. В его глазах горели убийственное намерение и боевой дух. Он видел, как в самом конце Рофорда достал клинок. Вернее, даже он успел заметить лишь лезвие. Самого противника он не увидел. Зато увидел другое.

Рофорд мог уклониться. Мог. Достаточно было отступить. Противник тоже бил с расчётом на это.

Уклоняйся, мол. Только если отступишь, за мгновение полягут десятки солдат.

Именно так, казалось, говорил тот удар.

«До чего же мерзко он играет».

Фелу стало интересно, кто был мастером той работы клинком.