— Надо немедленно уходить из деревни.

Это называли советом, но на деле люди просто собрались в центре вокруг большого деревянного круглого стола и спорили.

Деревня была невелика, так что всё сказанное долетало и до Брунхильт. До Энкрида, разумеется, тоже.

Кое-кто из тех, кто в совете не участвовал, поглядывал на него с опасливым почтением.

Сила, перейдя определённую черту, становится страхом.

Особенно для тех, кто прячется от законов континента.

Энкрид это понимал и потому молчал. Его всё равно не звали участвовать в совете, но он и сам не собирался вмешиваться.

Не то чтобы ему нечего было сказать. Просто сейчас одна попытка высказать мнение стала бы для них лишней тяжестью.

«Но неправильно — значит неправильно».

Поэтому он сказал это только про себя.

О немедленном уходе из деревни твердил простоватый мужчина с каштановыми волосами.

Рядом с Харквентом он выглядел робким.

Он уже не раз повторял что-то вроде: так мы все перемрём.

Один из детей несколько раз пересказывал его слова Энкриду.

Тот самый ребёнок спрашивал, правда ли они все умрут, всё ли теперь кончено и встретит ли он маму, если умрёт.

«Если разносить страх, ничего не выйдет».

Даже если в самом деле выбирать бегство, делать это надо не так. Нужно хотя бы после долгого совета притвориться, будто найден безопасный путь, и только тогда уходить.

«Начнётся общая паника — погибнут все».

Если люди в страхе разбегутся кто куда, всё кончено. Даже Энкрид не сможет помочь там, куда у него не дотянется рука.

— Тихо. Мы давно знаем, что магические звери ведут себя странно. Потому и готовились.

Пожилая женщина выступила вперёд и остановила каштановолосого.

Робкий мужчина хотел что-то возразить, но Харквент грозно на него посмотрел, и тот захлопнул рот.

Усы у него всё равно мелко подрагивали. От тревоги ему, видно, отчаянно хотелось хоть что-нибудь говорить.

— Опасностей у нас до сих пор хватало, но мы как-то справлялись. И теперь справимся.

Это сказал уже другой мужчина.

И он тоже ошибался.

Беда была бы и в том, скажи он это от полного отсутствия чувства опасности. Но здесь хуже другое.

«Слепая надежда».

Плохо. Оттого что встанешь на колени и помолишься богу, еда с неба на голову не свалится. Не двинешься вперёд — ничего не получишь.

— Тихо.

Харквент заткнул и его. Дальнейший совет тоже не принёс ничего путного.

Участвовали пятеро, и больше всего веса среди них имел Харквент. Это было ясно с первого взгляда.

— Благодарю.

Пока Энкрид наблюдал за ними, к нему подошёл мужчина по имени Джери.

— Не стоит.

— Ты мне жизнь спас, а дать мне нечего.

Будь это армия, Харквент был бы командиром и вожаком, а Джери — кем-то вроде командира разведки.

Правда, подчинённых у него было совсем немного.

— Хоть это возьми.

С этими словами Джери протянул ему синий камень. Камешек едва помещался на ладони, а на ощупь казался крепче обычного камня.

Говорят, валерийская сталь отливает синевой, но этот был именно синим. Стоило положить его на ладонь, и по коже словно прошла лёгкая дрожь.

Холод? Нет, скорее свежесть.

— Иногда такие попадаются в пещерах глубже в горах. В жару носишь при себе — и легче.

Ценная вещь.

— Спасибо.

Энкрид не стал отказываться.

Брунхильт, стоявшая рядом ещё до прихода Джери, теперь принялась тыкать Энкрида пальцем в бедро.

— Это, похоже, надолго. Пойдёмте в сторону, научите меня копьём махать.

Тут и другие дети наперебой сунулись ближе.

— А мне можно с вами?

— А меня научите клинки метать?

В деревне детей было не меньше, чем взрослых. Деревня маленькая, зато, как говорили, повитуха здесь отличная.

И посёлки первопроходцев, и деревни отшельников в этом похожи: и там и там поощряют рождение детей.

Каждый человек — это сразу рабочие руки и боевая сила.

Поэтому повитуху и целительницу вроде неё уважают не меньше деревенского командира.

— Харбен, нельзя забывать, что сейчас главное.

Та пожилая женщина, что заговорила у стола, и была здешней повитухой и целительницей. Она же только что оборвала робкого типа.

То ли Брунхильт на них повлияла, то ли ещё что, но несколько детей всё кружили возле Энкрида.

— Ну что, займёмся?

Он не собирался лезть вперёд сам, но и оглядываться на чужое разрешение при каждом шаге не видел причин.

Энкрид провёл время с детьми.

— Почему у меня не выходит, как у неё?

Ребёнок смотрел, как Брунхильт орудует копьём. Энкрид подыскал несколько крепких веток, обтёсывал их под дубинки и ответил:

— Будешь делать — получится.

Добавить было нечего.

Между этим ребёнком и Брунхильт лежала пропасть, которую не закрыть.

Не потеряет ли он интерес, если поймёт, насколько беспощаден талант?

Но сказать Энкриду всё равно было нечего, и он оставил всё как есть.

Дети, однако, продолжали махать шестами. Несколько взрослых смотрели на них с тревогой.

Энкрид успел показать детям разные приёмы и сделать около пяти дубинок, когда к нему подошёл Харквент.

— Есть просьба.

— Сделаю.

— …Даже не выслушав?

— Ты ведь хочешь попросить помочь защитить деревню?

— Верно.

— Вот я и сказал, что помогу.

Ответ был коротким, но лицо у Харквента стало сложным.

Что он может дать этому чужаку? Безвозмездной доброты не бывает. Чего этот тип хочет на самом деле?

Наверняка в голове у него вертелось многое.

«Похоже, он и Джери велел отдать мне этот камень».

Камень за пазухой был не простой вещицей. Скорее всего, Харквент хотел показать ценность и проверить, проснётся ли в нём жадность.

После всех коварных людей, с которыми Энкриду доводилось иметь дело, уловки Харквента были видны как на ладони.

«За это, что ли, благодарить главу дома Заун и Хескаля?»

По сравнению с теми двумя Харквент был деревенским простаком, только-только приехавшим в столицу.

— Тогда до встречи.

Энкрид коротко попрощался, как и в прежний день, и развернулся.

Сколько ни говори, что ему ничего не нужно и он просто хочет помочь, — поверит ли Харквент?

Если бы он умел верить, не мучился бы так.

Иногда встречаются люди, которым за всю жизнь ни разу не сделали добра.

Тот, кто ведёт деревню отшельников, наверняка прожил именно так.

Вместо доброжелательности — вражда. Вместо помощи — грабёж.

Разве образ мысли, складывавшийся годами, изменишь одной фразой?

«Хотя кто знает. Кранг, может, и сумел бы».

Ему невольно вспомнился друг, сидящий на троне. Тот несколькими словами способен сдвинуть человеческое сердце.

Энкрид ответил, умылся и лёг спать. Деревня стояла удачно: стоило немного углубиться в лес, и там находилось маленькое озеро, так что, если бы не нападения магических зверей, с питьевой водой проблем не было бы.

По словам Брунхильт, в разгар лета там весело плескаться.

Она, кажется, говорила, что они играют, пока губы не посинеют.

Когда Энкрид уснул, его встретило не озеро, а речная вода.

— Понимаешь, что я скажу?

Сегодняшний лодочник-перевозчик тоже был странным. Неизвестно откуда он раздобыл высокий стул и сидел на нём, закинув ногу на ногу.

Свет фиолетовой лампы ложился ему на лицо.

Лицо, сухое, как пустошь, и чёрные зрачки словно настаивали: всё происходящее сейчас — кошмар.

— Скажете: если я уйду, все они погибнут.

— Да. Так и будет.

— Если хотите поколебать меня, лучше сказать: эта стена приготовлена заранее. И ещё добавить, что повторения не будет.

— Да ты и на моём месте стал бы отличным лодочником-перевозчиком.

— Это похвала?

— Величайшая.

Уголки губ лодочника-перевозчика поднялись, и в приоткрывшемся рту мелькнула кромешная тьма.

Он отличался от прежнего лодочника-перевозчика. Определённо отличался.

Интуиция давала ему уверенность, и Энкрид приоткрыл для себя одну тайну лодочника-перевозчика.

«Лодочник-перевозчик не один».

Наверное, всякий не дурак должен был понять это именно сейчас.

Но, приоткрыв одну тайну, он понимал: завес под названием «тайна» там ещё хватает.

«А это уже не моя забота».

Копаться в том, чего не понять, — только головную боль себе наживать.

— Кажется, ты сейчас мысленно сказал что-то непочтительное.

— Нет.

— Тебя ждёт кошмар. Тело у тебя одно, и всех ты защитить не сможешь.

Голос лодочника-перевозчика расслаивался, будто несколько голосов легли один на другой.

Он этому у Дмюля научился?

Слова лодочника-перевозчика влетали Энкриду в одно ухо и вылетали из другого.

Кто умеет хорошо слушать, должен уметь и лишнее мимо ушей пропускать.

Лодочник-перевозчик уже знал Энкрида: «Этот ублюдок не слушает». И всё же договорил своё.

— Самое большее — месяц. Ты не сможешь защитить всех.

Звучало почти как проклятие, но Энкрид решил, что этот лодочник-перевозчик настроен к нему доброжелательно.

«Самое большее — месяц».

Он сообщил, сколько есть времени на подготовку.

— Встречай кошмар, который будет меняться без конца. Они станут твоим кошмаром.

И даже оставил намёк: магические звери будут нападать, постоянно меняя тактику.

Впрочем, даже если лодочник-перевозчик не вкладывал в это такого смысла, достаточно, что слушатель понял как надо.

— Иди. Иди и барахтайся в реальности.

— А разве вы не должны сказать: если захочу, здесь можно повторить сегодняшний день?

Энкрид заметил, что лодочник-перевозчик пропустил нужные слова.

Разве он не должен был предложить прожить здесь насыщенный день, а потом повторить его?

Ведь в этом и была цель лодочника-перевозчика.

— …Я собирался сказать это при следующей встрече.

Энкрид поскрёб голову. Получился жест извинения.

— Убирайся.

Странно ли почувствовать, что лодочник-перевозчик смутился?

Наверное. Это было странно. Энкрид открыл глаза уже в реальности.

«Месяц, значит».

Разве этого не более чем достаточно?

Энкрид поднялся на рассвете и вышел наружу.

— Видите? Я же говорила, он выходит на рассвете.

Голос Брунхильт был чистым и звонким, как у горной птицы. Голоса остальных детей тоже не резали слух. Брунхильт оказалась не одна.

— И правда.

— Спать хочется.

— А почему вы так рано встаёте?

— Мой отец тоже не спал.

— И мать всю ночь не спала, кожу обрабатывала.

Если не считать подростков лет шестнадцати-семнадцати, уже считающих себя взрослыми, набралось шестеро детей.

Все, как Брунхильт, пришли чему-нибудь научиться.

— Посохи, которые я дал вчера?

— Принесли.

— Вы сказали не забывать, вот я с ним в обнимку и спал.

Энкрид оглядел детей. Одну девочку среди них безо всяких оговорок можно было назвать гением.

Кто-то, увидев талант ребёнка, почувствовал бы зависть и досаду, но Энкрид только восхищался.

К тому же её догадки порой заново открывали ему то, что он уже знал, и это было даже интересно.

Но всё это — одно, а магические звери всё равно оставались магическими зверями.

Звери целились в деревню, а тело у него одно.

Уйдёт устранять угрозу — магические звери нападут на деревню.

И наоборот: если он будет только защищать это место, то не выберется отсюда до конца жизни.

— Живи там. Раз не станешь повторять сегодняшний день, получишь именно такой день.

Не мог ли лодочник-перевозчик не успеть сказать ещё и это?

Звучит правдоподобно.

А нет — так нет.

Как бы там ни было, кошмар, о котором говорил лодочник-перевозчик, был вариацией на тему.

Если изначальная мелодия удерживала его в сегодняшнем дне через смерть, то теперь, даже не повторяя сегодняшний день, она приковывала его к этому месту.

— Защищай до конца. Не уходи.

Призрачный лодочник-перевозчик в воображении хихикнул. Энкрид проигнорировал видение и положил руку Брунхильт на плечо.

— Ты говорила, что хочешь драться лучше?

— Что?

— Попробуй научить этих детей.

— А?

Гений, благодаря таланту, делает три-четыре шага за то время, пока другие делают один.

Потому и не умеет оглядываться назад. Энкрид знал: важно идти не только быстро, но и правильно.

Это был один из уроков, вынесенных им из всего пережитого, а встреча с Брунхильт только развила этот способ.

За несколько дней, обходя деревню и сражаясь с магическими зверями, он уложил в голове фехтование по полочкам.

Как обращаться с пятью направлениями фехтования, как отрабатывать основы — и многое другое.

«Начнёт учить — поймёт то, чего сама ещё не замечала».

Тот, кто учит, глубже постигает то, чему научился сам.

— Правда?

В голосе Брунхильт звучала явная неохота.

А вот дети, наоборот, не возражали.

В маленькой деревне развлечений мало. Иначе с чего бы летом играть в озере, пока не начнёшь дрожать от холода?

Для этих детей взять дубинки и чему-то учиться тоже было развлечением.

Нетрудно было догадаться, почему они пришли сюда ни свет ни заря.

Детям такое простительно. Взрослым — нет.

Энкрид оставил детей и направился прочь.

Там, куда он шёл, был южанин с чёрными кругами под глазами и слишком сильным чувством ответственности: уже несколько дней тот почти не спал.

— Собери всех, кто умеет сражаться.

Энкрид сказал это с ходу, и Харквент спросил:

— С чего вдруг?

Энкрид вспомнил Эндрю Гарднера.

Точнее, тот момент, когда однажды уложил его на землю, чтобы заставить слушаться.

И что теперь — стоять здесь и произносить длинную речь, убеждая Харквента? Можно и так, конечно, но это всего лишь потеря времени.

Энкрид изменил тон и напор. Примерно изобразил Рема.

— Может, заткнёшься и сделаешь, что велено?

Если они тревожатся, тревогу тоже можно использовать.

Харквент взялся за копьё. Пусть противник страшен, его дух всё равно не сломить…

Глухой удар.

Лёгкий низкий удар ногой пришёлся в бедро. Харквент толком не увидел движения, поэтому не успел ни уклониться, ни приготовиться. Внезапно взметнувшаяся боль беспощадно исказила его суровое лицо.

— Слушаться надо.

Сейчас нужен был страх. Времени убеждать каждого по отдельности не было, да и опаснее вышло бы.

Харквент понял: когда боль слишком сильна, звука издать не получается.

Он осел на землю и выдавил стон.

Больно было и правда невыносимо.

— Эй, это, по-твоему, похоже на вежливое предложение? Нет… похоже?

Манеру речи копировать до конца было ни к чему.

Харквент не мог сопротивляться. Чужак сам показал ему, что рядом стоит клинок опаснее магического зверя.

Если стая магических зверей окрасила это место страхом…

«Значит, надо сделать так, чтобы им и думать об этом было некогда».

Так решил Энкрид.