Энкрид как раз говорил с Рагной, когда Энн, лежавшая на постели, приподнялась и посмотрела вслед уходящим.

— В лучшем случае половина.

Она не моргала. Смотрела так пристально, что, окажись кто-нибудь перед ней, наверняка увидел бы в её огромных глазах отражение их спин.

Энкрид, Рагна и лежавшая рядом Грида обернулись к ней.

— Прости, Рагна. Я сказала, что смогу вылечить всех.

Энкриду послышалось другое: выживет половина тех, кого можно спасти. Да и то лишь из тех, кто выйдет туда, будет сражаться и не погибнет.

Энн могла бы оправдаться. Привести доводы, объяснить, почему иначе нельзя.

Но не стала.

Даже гений не способен повернуть время вспять.

Болезнь-проклятие терзала Заун очень давно, потому что кто-то превратил это место в полигон для опытов. Чужая злая воля въелась слишком глубоко.

Будь у Энн хотя бы год, она не сказала бы такого. Тогда она, наверное, пообещала бы спасти семерых из десяти.

Будь у неё три года, ответ прозвучал бы иначе.

Она бы уверенно заявила: от болезни не умрёт никто.

Но сейчас она не могла.

Чтобы применить лечение, которое Энн вывела на основе алхимии, нужны были опыты. Нужно было время, чтобы проверить реакции.

А перед такой нехваткой времени что стоил талант? Чем он отличался от сухого листа, рассыпавшегося в пальцах?

— Прости.

Энн повторила это снова. Рагна, как и она, смотрел наружу. Перед его глазами были спины людей, родившихся и выросших в доме Заун.

Тогда Грида Заун, его сестра, тоже заговорила:

— Никто тебя не винит.

Рагна не умел находить дорогу. Не умел держать направление. Он никогда не считал это недостатком. Скорее благословением.

Новые дороги, новые миры, всё новое всегда встречало его с распростёртыми объятиями.

Дорога, по которой он шёл днём, ночью становилась незнакомой.

И это проклятие? Да быть такого не могло.

Зато стоило взять в руки меч — и путь открывался. Видимый от начала до конца, ясный, как линия клинка. В странствии с мечом Рагна не знал сомнений.

И потому этот путь давно перестал его увлекать.

Вот почему он ушёл из дома. Сошёл с дороги, где всё было видно заранее. Можно назвать это побегом. А можно — жизнью, которую он выбрал, потому что жаждал самой жизни.

— Рагна, — сказал Энкрид, — ты родился и вырос здесь.

После возвращения в Заун Рагна перебирал в памяти всё, что делал.

«Я не хотел искать Восход».

Почему? Он задал себе вопрос и стал искать ответ.

«Ответ внутри меня. Всё, что я накопил, и есть мой путевой знак».

Энкрид повторял это бесчисленное множество раз, и теперь эти слова наконец дошли до Рагны.

Что значило — ему можно злиться?

— Они опоганили твой дом, ранили твою семью и попытались уничтожить место, где ты родился.

Вот почему Восход сейчас не был важен.

Рагна инстинктивно махал мечом в пустоту. Будто бежал сломя голову — и вдруг встал как вкопанный.

Его не мучила тревога, что всё закончится, а после него ничего не останется.

Ему просто нужно было остановиться. Инстинкт. Интуиция. Он остановился так, словно сам бог назначил ему эту судьбу.

Теперь он знал почему.

«Потому что мой род в опасности».

Энкрид называл Заун маленьким государством, но для Рагны это были поля, где он бегал ребёнком; люди, которые его вырастили; место, где всё началось.

Дом.

Блудный сын вернулся сюда телом давно. Но лишь теперь открыл глаза, которые всё это время держал закрытыми.

Отец иссох так, что от лица осталась половина. В матери появилась ядовитая жёсткость, которой раньше не было.

В животе сестры зияла дыра.

А те, кого тоже можно было назвать братьями, харкали кровью и корчились от болезни.

— Снаружи есть тот, кто это устроил, — сказал Энкрид.

— Знаю, — ответил Рагна.

Да. Теперь он понимал, почему злится.

Он думал, что раз бросил долг, то не имеет права вмешиваться?

И что, чьего-то осуждающего взгляда испугался?

— Одним взмахом клинка ты не восполнишь годы, когда тебя здесь не было.

Энкрид добавил это как будто между делом, но в этих словах скрывался совет.

Смысл был прост: если ты вернулся только теперь, когда дом дошёл до такого состояния, никто не станет превозносить тебя за то, что ты немного усерднее помашешь клинком.

Понял ли Рагна или, как обычно, пропустил слова Энкрида мимо ушей, сказать было трудно. Но ответил он сразу:

— Мне плевать.

Энкрид посмотрел на него и мысленно кивнул.

Вот теперь похоже на Рагну.

Мелькнувшее воспоминание он тут же отодвинул прочь. Нет смысла снова жевать то, от чего только больнее.

Сейчас он просто помогал другу и бойцу своего отряда не увидеть ту же картину, что когда-то увидел сам.

— Грида.

— Говори.

— Защити Энн.

— Даже без твоих слов собиралась защищать её ценой жизни.

Оставалась не только Грида. После ухода Хескаля здесь были и другие — те, кого болезнь трясла припадками так, что они едва могли дышать.

Энн спасла их. Среди них оказался и паж с мечом, который встретил их в самом начале.

Даже этот тринадцатилетний мальчишка был за пределами того, что могла сделать магия Энн.

Он был обречён. Кажется, он подхватил самое ядовитое из семян, которые посеял снаружи тот безумный ублюдок, стоявший за всем этим.

Говорили, болезнь растит плоть прямо во внутренностях, пока человек не умирает.

Сражаться снаружи он сейчас не мог, поэтому и остался здесь.

— Я тоже буду защищать её, — сказал мальчик.

Понимал ли он, о чём говорит?

Во всяком случае, он, похоже, понимал куда больше, чем Рагна в его годы. По крайней мере, говорил он именно так.

— Я не в том состоянии, чтобы идти в бой, но если кто-то сунется к госпоже-целительнице, один удар я ему всажу.

Так и будет. В мальчишке чувствовалась недетская решимость.

— Тот, кто приходил раньше, пользовался ядом, верно? И когда его убрали, обошлось без потерь благодаря Энн? Если придёт кто-то вроде него, я справлюсь не хуже тебя.

Это добавила Грида. Наверняка хотела успокоить. В животе у неё была дыра. В её нынешнем состоянии она ещё могла драться, но если выложится полностью — умрёт.

Такого нельзя допустить. А сделать это просто: отныне никого не пропускать за спину. То, что нужно защищать, осталось позади. Возможно, именно это и станет наследием, которое переживёт его смерть.

Рагна посмотрел на Энн.

— Если я вернусь живым…

— Стоп. Не хочу слушать разговоры про «вернусь живым» и «умру». Просто вернитесь. Если станет опасно, я тут же позову. Вернётесь — и будете защищать тоже.

Рагна, не договорив, кивнул.

— Так и сделаю.

Если он умрёт сейчас, что останется после него?

Для начала — эта женщина. Женщина, которую будет мучить вина за то, что она не спасла людей, хотя вины на ней нет. И всё равно она будет излучать жизнь.

Рагна открыл было рот и закрыл.

Точнее, проглотил слова: «В твоей памяти останусь я».

— Пойдём.

Энкрид двинулся вперёд. Рагна пошёл за ним.

«После меня».

Останется не только Энн. Останется и тот человек, который в конце концов упрямо дополз до него и сказал, что Рагна имеет право злиться. Останется «он», каким тот человек его запомнит.

Они вышли из особняка и пошли дальше. Шли быстро и вскоре нагнали одну из родственниц, двигавшуюся медленнее остальных. Женщина с короткими волосами покосилась на Энкрида и спросила:

— А Энки-то зачем здесь остаётся?

За время, проведённое здесь, Энкрид успел привязаться кое к кому из этих людей.

Ради друга. Чтобы защитить тех, кто у него за спиной. Причин можно было назвать сколько угодно.

Но вслух такие стыдные вещи он, конечно, говорить не станет.

Так подумал Рагна и отошёл чуть в сторону. Всё это время он сторожил Энн и разговаривал с членами дома Заун реже, чем Энкрид.

Женщина побаивалась Рагны.

Топ.

Энкрид заговорил в такт шагу:

— Три Металла.

— …Что?

— Всё ноет, что хочет поиграть.

Этот безумец сказал это и легонько постучал по мечу у себя на поясе.

Ш-ш-ш-ш-ш…

Косые струи дождя, гонимые ветром, били всем по лицам. Женщина из дома Заун, задавшая вопрос, отодвинулась от Энкрида на полшага.

— Значит, госпожа целительница говорила правду.

Безумец, который разговаривает с мечом, да?

— Да-да, Три Металла. Сегодня будет весело.

Энкрид сделал вид, что ничего не слышит, погладил меч и принялся его успокаивать. Женщина, увидев это, поспешила вперёд.

Он не пытался над ней издеваться. А что ему было сказать? Что ему очень не понравился ублюдок, который разгромил дом его друга?

Или что он не хочет, чтобы умер хоть кто-то из людей, к которым он успел привязаться?

Стыдно.

Уж лучше показать, что в этом бою он всерьёз.

Три Металла плакал. И это тоже не было шуткой. Лезвие отозвалось на Волю Энкрида и дрогнуло: дзынь.

Конечно, меч не плакал по-настоящему. Просто он вобрал Волю — отсюда и дрожь.

— Зачем вы их дразните?

Рагна перешёл в наступление. Он не то чтобы упрекал Энкрида, но дал понять: для человека, который пытается спрятать настоящие чувства, шутка вышла уж слишком грубой.

— Я?

— А кто ещё?

— Если тебя спросят, что останется после тебя, что ты ответишь?

Энкрид использовал слова Рагны и ударил ими в ответ.

— А чему там оставаться? Останутся те, кто видел мою работу клинком.

Даже сквозь дождь было видно, как отчётливо Рагна улыбается.

И правда: он злился на тех, кто довёл его дом до такого состояния, и теперь шёл на них посмотреть. Почему бы не улыбнуться?

Конечно, обычные люди назвали бы такой ход мыслей безумием.

Заун стоял на плато в чаше гор, поэтому дорога к нему шла пологим подъёмом.

Дорогу вымостили широкой, и люди дома Заун иногда называли её путём паломничества меча.

«Они вроде верят в бога меча?»

Энкрид тоже шёл по этой дороге. Из-за дождя с ветром кое-где собрались лужи грязи, но путь всё равно оставался ровным.

Святой силы они не излучали, но меч чтили и почти поклонялись ему. Отправляясь этим путём, они славили бога меча — потому и называли дорогу путём паломничества.

Внизу, там, где пологий изгиб дороги уходил вниз, собрались те, кто всё это затеял.

Из-за дождя с ветром далеко не разглядеть.

Но глава дома Заун, стоявший впереди, и те, кто преградил ему путь, были видны.

Энкрид и Рагна смотрели на его спину.

Он не стал обмениваться словами. Просто вытащил меч и поднял его перед собой. Враги ответили сразу. Два скейлера, у которых между чёрных чешуек проступали красные, разошлись вправо и влево и бросились вперёд. Глава дома Заун шагнул им навстречу один.

Энн, кажется, приготовила ему какое-то лекарство.

По правде, добрая половина лекарств, которые дала гениальная целительница, скорее всего, была почти что стимуляторами — лишь бы эти люди могли сейчас сражаться.

Для настоящего лечения требовалось время.

И всё же: принял ли глава дома Заун это лекарство? Напор, исходивший от всего его тела, стал вдвое плотнее прежнего.

В дождевых струях поднялась тяжёлая, густая угроза — как массивное лезвие.

* * *

— Почему они целы?

Хескаль за последние годы, пожалуй, редко удивлялся настолько сильно.

Настолько, что вопрос сам сорвался с языка.

Те, кто по всем расчётам должны были чахнуть от болезни, вышли наружу вполне целыми. И выглядели они не так, будто держатся из последних сил.

Стоявший рядом лучший ученик Дмюля сказал:

— Не понимаю.

Это был старик старше семидесяти. В детстве он ослеп, а вместо того, чтобы открыть внутренний взор, вставил себе новый глаз прямо во лбу. Глаз Злого Глаза извлекли, изучили и переделали; благодаря ему старик видел сквозь дождь.

— Кто-то вмешался. Разве ты не говорил, что женщину-целительницу убили?

Хескаль просчитывал происходящее быстрее большинства и ответил:

— Значит, не убили.

Ответ был прост.

«Это дело рук девчонки по имени Энн».

Так подсказывала интуиция. Не зря Дмюль хотел её убить.

«Дмюль уже знал эту Энн».

Стоило Хескалю передать сведения, как Дмюль сразу велел её убить. И объяснил, кажется, так: те, кому суждено умереть, должны умереть.

«Он хотел убить её, потому что она способна остановить его болезнь».

Первая подготовленная Хескалем мера не сработала. И всё же лучший ученик Дмюля не дрогнул. Хескаль тоже.

— Она лишь ненадолго задержала болезнь. Кто посмеет за одну ночь остановить то, что учитель готовил годами?

И это тоже было верно.

Даже не будь этого, Хескаль был уверен: исход боя не изменится.