— Я — огонь. А ты ангел, несущий огонь.

За всё это время демон говорил ей много разного. Были среди его слов и такие искушения.

Искушения, насквозь пропитанные ложью. Но даже эльфийская чуткость не находила в речах демона изъяна, и оттого они порой звучали почти как правда.

«В словах есть сила».

Повторённые снова и снова, слова оседают внутри, а потом влияют на поступки. Поэтому в словах и правда есть сила.

— Это я сжёг? Или ты?

То была проделка демона? Или это она сама призвала демона?

Если так, значит, и огонь, разожжённый демоном, вспыхнул из-за неё?

Чёрная сажа текла по жилам Синар. Она разъедала душу и сеяла страх.

И всё же Синар держалась.

Гордости в ней давно не осталось, так что это было скорее отчаянное барахтанье.

Она смотрела на огонь, чувствовала ужас — и делала вид, что ничего не происходит. В этом и состоял её бунт.

Не нужно объяснять, как сильно она опешила, когда увидела, что вытворил Энкрид.

«Поджечь шатёр?»

Это было чистейшее безумие, но почему-то тогда Синар почувствовала: всё в порядке. Огонь, который для неё был страхом, ужасом и символом демона, в тот миг выглядел иначе.

Почему? Она и знать не хотела. В те дни ей едва хватало сил прятать мысли и скрывать чувства; разбираться в причинах было некогда.

Эльфийке, проклятой так, что она не могла смотреть на пламя, оставалось только молчать.

И огонь вспыхнул.

Синар отвернулась: смотреть на пламя она всё-таки не могла. Но боли, от которой хотелось умереть, не было.

«Наверное, спасибо Брану».

Бран, её учитель и давний друг, научил её, что огня нельзя бояться.

Он передавал то, что хотел сказать, по-эльфийски: поступками, отношением, всей своей жизнью. Древесный страж закурил табак. Это выглядело так же нелепо, как гуль, уплетающий шоколадный пудинг, — и всё же Бран сделал это.

Не то чтобы эльфы вовсе не пользовались огнём. Но древесные стражи, эльфы, рождённые от дерева, не держатся рядом с пламенем. Это вбито в их инстинкты.

«Дерево и огонь».

Пара, прямо скажем, не самая подходящая.

Так оно и было. И всё же Бран сунул табак в рот и поднёс к нему огонь.

Синар почувствовала, как ускоряется время. В тот же миг она поняла: это осознанный сон.

Давние кандалы разомкнулись. Проклятие было выковано из металла слов, оплетено и скручено мастерством времени.

Демон долго держал Синар в кулаке и понемногу, крупица за крупицей, грыз её изнутри. Теперь этот демон был мёртв.

Явь смешалась со сном, и в сон хлынули воспоминания.

— Огонь. Это огонь.

Змея из пламени снова обвила её лодыжку и обожгла кожу. Трещали трава и цветы; в воздухе стоял едкий дымный запах.

По коже выступил холодный пот. Казалось, даже настоящее тело промокло насквозь.

Проклятие, оставленное демоном, не сбросишь одним усилием. Так уж устроено проклятие, наложенное не шаманством и не магией, а словами.

— Тебе всё ещё хочется вот так — раз, и умереть?

Чужой голос проник ей в уши. Во сне, как это часто бывает, мир меняется рывками, прежде чем ты успеваешь это осознать. Сейчас произошло то же самое.

Синар уже сидела посреди леса. Она посмотрела на свои руки: маленькие, как в детстве.

Она видела бледную кожу на тыльной стороне ладоней. Стоило задрать рукав, и на руке, наверное, обнаружился бы совсем свежий шрам.

— Если я должна умереть, я умру.

Так сказала Синар — уже проклятое дитя, едва не достигшее взрослости, — а отец тогда ответил: это не твоя вина. Теперь он стоял перед ней, прислонившись спиной к дереву. Это его голос она только что услышала.

— Или ты передумала? — переспросил отец.

Синар молча смотрела на него.

Обычно, когда отец приходил к ней во сне, он прятался во тьме и с трудом произносил несколько слов. Сегодня он стоял перед ней открыто, в солнечном свете.

Бледные лучи, падавшие на лес, высветили его от лица до самых ступней.

— Передумала, — ответила мать.

Она стояла рядом с отцом — когда успела подойти? Брови, глаза, переносица, губы — в её лице было многое от самой Синар.

В детстве сестра говорила: сама она пошла в отца, а Синар — в мать.

— Откуда тебе знать? — спросил отец у матери.

Её золотые волосы тоже ловили солнечный свет.

— Мы с ней связаны.

— Я тоже связан.

— Да. Но я чувствую связь с этим ребёнком куда глубже.

— Я тоже чувствую.

Эльфы сдерживают эмоции, и потому голоса звучали ровно. Но, если вспомнить детство, отец и мать Синар часто спорили.

Эльфийская перепалка — иначе не скажешь.

Со стороны могло показаться, что отец невозмутимо упрямится, а мать невозмутимо его игнорирует.

— Упрямитесь, — ответила мать.

Она не отрывала взгляда от Синар. Рот говорил ради мужа, зато глаза смотрели на дочь с тёплой нежностью. Всё как всегда.

— Нет. Я эльф. Я говорю только правду.

Отец тоже не собирался уступать.

— Это искажение.

— Нет. Я так чувствую.

— Вы искажаете собственное сердце.

— Моё сердце говорит именно так.

Спор затянулся. Синар знала, что это сон, и всё равно ей было радостно смотреть на них. Разве не милое зрелище?

— Остановитесь уже оба. Кровь влияет на нас, но не всё определяется кровью.

Появилась и сестра. Найра Кирхайс. Она вставила реплику своим холодноватым тоном.

— Найра, ты холодна, — сказал отец, глядя на неё.

— Я всего лишь обычная эльфийка.

— Бран говорил, что ты особенно искусна в сдерживании эмоций.

— Со своими делами я справлюсь сама.

— Печально.

Если эльф не показывает чувств, это не значит, что их нет.

Эльфы от природы чутко воспринимают эмоции. Когда эта чуткость разрастается, они начинают печалиться и радоваться из-за мелочей, а чувства то и дело выходят из-под контроля.

Фроки видят талант и потому легко признают предел. Эльфы слишком легко ощущают чужие чувства и потому так же легко ими заражаются. Иными словами, их душевная основа хрупка.

Они похожи на белоснежный холст, который принимает любую краску.

Фроки, чтобы преодолеть предел, живут, опьянившись желанием. Эльфы учатся сдерживать эмоции, чтобы защитить хрупкую душевную основу.

И потому эльф, у которого эта основа уже стала прочной, снова может позволить себе часть чувств.

Как родители Синар.

Даже выражая чувства настолько явно, они не ранили друг друга. Но другой эльф, особенно юный, от такого проявления мог дрогнуть.

Поэтому сдержанность нужна была ещё и ради воспитания чуткого ребёнка. А теперь?

Ребёнок вырос. Поэтому они и могли вести себя так.

А ещё была сестра, Найра.

С детства она обладала редким талантом. Всё схватывала и постигала мгновенно.

Мысли спутались, переплелись и пришли к странному выводу.

Остаться должна была не она, а…

— Бесполезная мысль, Синар. Если оставаться должен был тот, кто сильнее, то это была бы не я, а мать. Знай она, входя в лабиринт, что не сможет пользоваться жизненной эссенцией, она всё равно срубила бы демона.

Словно прочитала её изнутри. Найра утешала всё тем же своим тоном.

И в её словах был смысл. Отвечать логикой на логику — сильная сторона эльфов.

Мать была гением из гениев, рождённых эльфийским народом. Найра говорила именно об этом.

В её сдержанном взгляде прятались тревога и забота.

Одними глазами она говорила: не нужно становиться в порядке сразу. Просто ухватись хоть за что-нибудь маленькое и держись.

Почти то же самое Найра сказала перед тем, как уйти.

— Здесь нет твоей вины. Поняла?

Теперь она произнесла это вслух.

Отец, услышав, снова что-то добавил, а мать опять заговорила об их связи.

Шумной эта встреча не была. Эльфы, даже собравшись вместе, не становятся громкими.

Но тишина не значит, что в ней нет тепла.

Синар недолго наслаждалась покоем, хотя знала, чем всё кончится. Это осознанный сон. Они мертвы. Больше она их не увидит. Может, они погибли от руки демона и стали его пищей.

Стоило мыслям уйти глубже, как поднялась мрачная тяжесть.

Шурх.

Будто раздался такой звук. А потом чьи-то ладони обхватили лицо Синар. Это был Аден.

— Не думал, что ты уйдёшь к другому, а не ко мне.

Аден любил эльфийские шутки. Вот и сейчас сказал какую-то ерунду.

При жизни он всегда относился к Синар не как к женщине, а как к сестре или родне, — откуда вообще взялись такие слова?

— Пламя — это разрушение и рождение. В этом смысл Рэфратио. Поэтому пламя — не то, чего нужно бояться. С ним нужно быть осторожной, вот и всё, — сказал Аден.

Синар знала. Именно поэтому она повторяла это бесчисленное множество раз: с огнём нужно быть осторожной.

Не убегать от него, а учиться обращаться с ним осторожно — так она заявляла о своей решимости.

Чтобы научить её одному этому, Бран, хоть и был древесным стражем, пересилил вписанный в инстинкты страх, сунул табак в рот и закурил.

А ещё Рэфратио — фамилия дома Адена. Полное имя — Аден Рэфратио. Так назывался и дом эльфийских кузнецов.

Если перевести Рэфратио на язык континента буквально, выйдет «неумирающий огонь». Если передать смысл вольно — «возрождение».

Возрождение — это когда, даже разбившись, снова выживаешь.

— Игникулус, разожги Искру. Вдохни душу в погасший огонь, — говорил Аден.

Именно этим он и занимался: стучал молотом по железу, даря ему жизнь, давал дыхание пламени.

Сегодня сон был на редкость сентиментальным.

А потом вокруг потемнело, будто всё вот-вот разом погаснет.

В лесу за её родными и Аденом собралась чёрная сажа. Она потекла, сбилась в комья и заполнила чащу. Солнечный свет исчез, словно стёрся.

— Проклятое дитя.

— Из-за тебя все умерли.

Людям кажется, будто эльфы сдерживают чувства. Между эльфами же и такого вполне достаточно, чтобы передать намерение.

Лёгкого оттенка в голосе хватает, чтобы всё стало ясно до конца.

Из глубины сажи доносились безликие голоса. Они жаловались, винили, проклинали. Перекладывали всю ответственность на неё.

Синар ещё не избавилась от своего проклятия. Она лишь выдерживала его. Она поняла: сейчас время терпеть. Но отец шагнул перед ней.

— Уж если умерли, так рассыпьтесь спокойно цветочной пыльцой.

Мать тоже выступила вперёд.

— Картофельные ростки.

Даже выругалась изо всех сил.

— Сжечь вас всех? Не одни демоны умеют пользоваться огнём.

Аден тоже встал рядом.

Сестра присела перед Синар на корточки и заглянула ей в глаза.

— Ну и как тебе тот мужчина?

Найра даже среди эльфов особенно хорошо скрывала эмоции, но перед Синар не притворялась.

До самой смерти они часто болтали о таких пустяках. И сейчас всё было так же. Обычный разговор сестёр.

— Упрямый безумец.

— Вот и хорошо. Меньшего было бы мало, — сказала сестра с улыбкой.

Потом она поднялась и заслонила Синар. Над злобой, похожей на проклятие, сгущалась сажа.

Что там говорил Энкрид? Кажется, что во сне явился демон и что-то болтал, а он забыл?

Сажа обрела волю и заговорила.

— Проклятая сучка, живо выкрикни моё имя. Ты знаешь моё истинное имя, так выкрикни его!

Во снах Синар всегда гнали и рвали на части. Но теперь в этом, наверное, больше не было нужды.

Синар собралась. Одним рывком не победить. Но начать она могла.

— Если решить, что уже поздно, что ничего не получится, и остановиться, тогда действительно ничего не произойдёт.

Энки, ты прав. Ты прав, и я уважаю твою волю.

Синар с трудом раскрыла рот. Ей понадобилась смелость, и она вытащила её из себя. Смелость стала волей, придала словам силу, и Синар сказала демону:

— А ты кто вообще?

Если пришло время забыть, теперь она забудет. С этой волей Синар и произнесла слова.

— Ах ты, проклятая сучка!

Демон излил ярость. А потом поджёг лес. Огромное пламя заполнило всё перед глазами.

На спине и руках Синар были страшные ожоги. Боль снова поднялась от этих шрамов.

Родные, заслонившие её, загорелись. Ни Аден, ни сестра не могли остановить огонь. Пламя пожирало сон и жгло саму Синар.

Но среди этого огня медленно проступило синее сияние, рассекло часть пламени и встало перед ней преградой. Благодаря ему ли? Жар был сильным, но его можно было вынести. Значит, так она и поступит. Выдержит.

— Когда-нибудь придёт день, когда ты тоже улыбнёшься, Синар. Ради этого дня не забывай, как это делается, — сказал отец, объятый огнём.

Да, отец. Такой день пришёл.

Не слабой, не сдержанной улыбкой — Синар улыбнулась широко, как распустившийся цветок.

Проснувшись, Синар почувствовала влагу у глаз. Она плакала во сне.

— А сон был неплохой.

С этими словами она поднялась. В голове мелькали разные мысли, и среди них всплыло смутное воспоминание: перед сном Энкрид, кажется, говорил, что собирается войти в источник.

Синар вышла из деревянного дома.

Снаружи воздух был холоден, зато солнце сияло ярко и чисто. День был как раз такой, что без причины хочется окунуться в воду.