Рофорд умел строить бой слой за слоем и всё просчитывать. На этом умении выросло и другое.

Широкий взгляд — такой, будто он смотрел на поле боя сверху.

С самого начала схватки он именно этим взглядом и изучал противника. Разрывы в группе храмовников он заметил давно. Ему просто не хватало силы, чтобы прорваться сквозь них.

И как раз теперь появился клинок, способный восполнить недостающее.

Рофорд принялся считать.

Взрывной удар Фела. Всё, что понадобится, чтобы довести его до цели. Сила, скорость, время, за которое можно выполнить движение.

Он просчитал всё. Потом, стоя на забрызганной кровью насыпи, Рофорд метнулся в сторону и крикнул — так, будто это был внезапный, порывистый рывок.

— Я тебя точно убью!

Со стороны казалось, будто он бросился на человека с козлиной бородкой. Из-за этого порывистого движения Рофорд сам открылся, и враги тут же ударили в образовавшуюся щель.

Лязг! Звон! Тр-р-р!

Изогнутое лезвие, летевшее к нему, Рофорд принял плоскостью клинка, а следом увернулся от шипастого дробящего оружия, вывернув поясницу. Увернулся он, видимо, чуть поздновато: железные шипы на оружии немного распороли плащ.

Вот сейчас.

Рофорд стряхнул оторванный край плаща и метнул его врагу в глаза. Лоскут взметнулся, затрепетал и закрыл обзор одному из храмовников.

Целью была не козлиная бородка. Рофорд метил в храмовника уровня полурыцаря, который с самого начала при малейшей возможности пытался всадить меч и нанести смертельную рану.

— Ты!

Одновременно Рофорд собрал Волю и выкрикнул, будто боевой клич, обращённый к бородатому. Давление уровня полурыцаря, но по сути почти бессмысленное. Так, способ взвинтить напор.

И всё же один толк от него был.

Лоскут плаща, брошенный в глаза, и крик, прозвучавший в тот же миг, — ход, который ясно показывал, куда будто бы направлен меч Рофорда.

Я ударю по храмовнику с козлиной бородкой.

Всё это звучало именно так.

А произошло оно за время одного-единственного вдоха.

На уровне полурыцаря развиваются не только глаза, но и все пять чувств, так что краткая потеря зрения сама по себе не была смертельной.

Но видеть и не видеть — всё-таки разные вещи. Полурыцарь Серой армии ощутил напор и сосредоточился на давлении Рофорда; естественно, он уже поднял меч и приготовился двинуться в ту сторону.

Снаружи это выглядело как сущая мелочь: чуть изменился угол ног, чуть повернулись руки. Но чутьё само считывало следующий ход, подсказывало, что может случиться дальше, — а значит, следующее движение уже началось.

Иными словами, появилась тонкая, как волос, щель. Всего на миг.

За долю такта до того, как выплеснуть давление и крикнуть в сторону козлиной бородки, Рофорд сказал про себя:

«Сейчас».

И Фел двинулся так, будто прочёл его мысли. Он чувствами поймал созданный Рофордом миг.

Всё решается в одно мгновение. И сам взмах клинка, и решение взмахнуть.

Фел сосредоточился именно на этом мгновении.

— Умение находить щель и бить в неё — это хорошо. Но что будешь делать, если щели нет? Тебе нужно немного освоить бой с расчётом.

Такой совет он получил от Энкрида. В тот момент Энкрид сказал Фелу именно то, что было важнее всего, но следующая фраза зацепила куда сильнее.

— А впрочем, делай как хочешь. Разве кто-то тебе запрещает?

Если честно, эти последние слова понравились ему вдвое больше первых.

Первый путь был легче: направление ясно видно, знай себе иди. Но Фел не хотел идти по лёгкой дороге, которая лежала перед глазами.

Он не стал отчаянно выискивать щель.

«Нет щели? Тогда нужно просто обзавестись ударом, который сам сделает щель где угодно. Разве нет?»

У каждого свой путь.

У Фела — тоже. Энкрид уважил это.

И сейчас настал миг показать врагу то, что Фел обрёл, идя выбранной дорогой.

Он топнул левой ногой, опустился ниже и пошёл вперёд. Почти стелясь над землёй. В этом положении Фел провёл мечом снизу вверх.

Он скрутил всё тело, выжал из мышц упругий рывок и добавил к нему Волю.

«Ты не уклонишься».

Фел увидел противника — и словно пригвоздил его в сознании. Это подстегнуло Волю и прибавило удару взрывной скорости.

Непоколебимое намерение становится силой, вложенной в удар клинка. Такова Воля — невидимая сила, рождённая силой воли.

Удар Фела, взметнувшись снизу вверх, соткал серебряный занавес. Он и правда походил то на занавес, то на струю подземной воды, прорвавшуюся наружу.

Шрах! Хрясть!

Меч Фела рассёк одного храмовника от паха до подбородка. Меж двух половин разрубленной челюсти показался язык, разрезанный вдоль.

Удар был так быстр, что прежде, чем хлынула кровь, на теле храмовника отчётливо проступила линия разреза.

Если бы Рофорд не лишил его обзора, храмовник мог бы отбить этот удар.

Даже получив смертельную рану, он мог бы не умереть.

Конечно, всё это уже было пустыми рассуждениями.

Каким бы ни был путь, если ты умер — на этом всё.

Фел разом обмяк и отступил со скоростью, в которой не осталось и четверти от скорости его рывка.

Пш-шах!

Только тогда из рассечённого клинком тела храмовника хлынула кровь.

Увидев это, несколько храмовников рефлекторно взмахнули оружием. На голову Фела обрушилось древковое дробящее оружие с круглым железным шаром на конце.

Лязг!

Рофорд его остановил.

Мечи, железяки, молоты, наконечники копий.

Рофорд отбил всё до единого.

Кожаный наплечник порвался и повис лохмотьями, часть кольчуги тоже треснула.

Появились царапины. По предплечью потекло немного крови, но смертельной раны не было ни одной.

Ровно четыре с половиной дыхания — столько времени выиграл Рофорд. За это время Фел успел выровнять дыхание и прийти в себя.

— Ещё раз, — сказал Рофорд, даже не оборачиваясь.

После недавней схватки его распирало воодушевление; жар прошёл по всему телу.

С Фелом было то же самое. Вместо ответа он легонько стукнул Рофорда по спине.

Пусть эти двое и выглядели так, будто только и мечтали сожрать друг друга, но всё же оба стояли под одной крышей — крышей безумца Энкрида. Так что в такую минуту их союз был вполне естественен.

Одного-единственного рубящего удара хватило, чтобы храмовники разом замолчали.

— Чёртовы психи.

Только один, похожий на вожака, удостоил их высшей похвалы.

С его точки зрения, стоило недавнему обмену атакой и защитой хоть чуточку пойти не так — и тот, кто ударил первым, умер бы.

Да, удар вызывал восхищение. Но если бы он провалился, это была бы мгновенная смерть. Самоубийственная херня.

Тот, кто пользуется групповой тактикой, такое понимает.

Нельзя просто так ставить на кон собственную жизнь.

Обычно человек, даже атакуя, оставляет хоть какой-то запас на защиту — мало ли что.

А эти просто делают такое? Это уже не смелость, а чистое безумие.

Оставалось только дивиться.

— Колесом! — приказал вожак.

Фел лишь выравнивал дыхание. Рофорд снова начал считать.

На короткое время эти двое сложили силы и действовали как один.

Победа не решилась в один миг, но чаша весов медленно наклонялась.

А тем временем Серая священная армия и Энкрид встали друг против друга. Началось противостояние.

Холодный ветер со свистом прошёл между двумя группами.

Будь у ветра собственное сознание, он бы сейчас не мог оторвать от них взгляда.

Незадолго до того, как Рофорд, Фел и Тереза закрыли одну сторону, Энкрид что-то сказал противнику — и от этого пухлое, добродушное лицо Мюля слегка покраснело.

* * *

— Похоже, всё Изобилие ушло тебе в брюхо и второй подбородок.

Вот что Энкрид сказал первым делом, едва спустился по склону и оказался лицом к лицу с врагом.

— …Что?

Мюль был одной из опор власти внутри Ордена и одним из семи апостолов Изобилия. Разве мог он когда-нибудь услышать такое?

Можно было сказать, что это было первое оскорбление лет за десять.

Даже когда храмовники и жрецы под его началом начинали сквернословить, до самого Мюля подобное не доходило.

Кто вообще посмел бы сказать ему такое в лицо?

— Говорю, ты толстоват.

Энкрид повторил.

Оскорбление было примитивным, его вроде бы можно было просто проигнорировать, но манера говорившего раздражала.

Возможно, потому что этот человек и без того с самого начала неприятно колол Мюля.

К тому же рядом какой-то тип, закутанный в согревающую шкуру, хихикал, а вместе с ним смеялся и человек с расслабленным лицом и большим мечом.

— В мерзкой душе и плоть мерзкая разрослась.

Стоило фроку добавить своё слово, и Мюлю стало по-настоящему неприятно.

— Хорошо бы сперва вашу душу наполнить Изобилием, брат.

Даже здоровенный, похожий на медведя человек вставил реплику. Что это ещё за существо?

Кроме того, жизнь Мюля никак нельзя было назвать жизнью человека с большим терпением.

Ему хотелось прямо сейчас размозжить кому-нибудь голову цепом. И он знал: нет никакой причины терпеть это оскорбление.

— Верно. К чему разговоры? Одержимым злыми духами нужна только булава.

Так Мюль, по-своему, объявил их демонами и одержимыми злыми духами. Но на его слова никто не обратил внимания.

— Не хотелось бы пропустить ни одного. Кто возьмётся? — сказал Энкрид.

Рагна не ответил и просто шагнул в сторону.

Он успел отойти от группы шагов на пять влево, когда сзади заговорил Рем.

— Это налево. Не прямо.

— …?

Рагна остановился, обернулся и спросил:

— Ты, варвар, даже прямое направление от правого и левого отличить не можешь?

Рем пытался сказать ему, что тот опять не туда пошёл. Но Рагна ничего не понял, так что злиться пришлось самому Рему.

— Можно я сначала врежу ему разок? — серьёзно спросил Рем.

— Нет, нельзя.

Энкрид покачал головой.

Напряжения по-прежнему не было ни на грош. Это только сильнее распаляло раздражение Мюля.

— Вы собираетесь только смотреть?

Голос Мюля был таким злым, что ошибиться было невозможно.

Разумеется, из рядов Серой священной армии выступили несколько человек.

Их можно было узнать с первого взгляда. По походке. По глазам, которые исподволь вымеряли углы. По рукам, опущенным вроде бы без всякого смысла. Даже по алебарде: она, конечно, смотрела в небо, но давила так, будто её остриё уже целилось кому-то в лоб.

Они и не думали скрываться.

— Вот потому сэр Овердиер и сокрушается, — сказал Аудин, глядя на них.

Энкрид взглядом спросил, что тот имеет в виду.

— Нам и всем вместе сражаться было бы мало, а они вот так выдёргивают боевую силу из общего строя. Есть от чего разгневаться, брат.

— Медведюга, который неизвестно где прохлаждался, мог бы и не лезть, а?

Рем произнёс это, доставая топор. Паладинов, если судить по виду, было четверо. Незримое давление, которое они исподволь выпускали, придавило всех вокруг, но стоило Рему вытащить топор — и это давление будто разрубило надвое.

Кажется, в таких незримых столкновениях напора шаманство и правда выгоднее Воли.

Похоже, так оно и было.

Рем доказал это прямо сейчас.

Одной только своей силой он словно возвёл вокруг себя барьер и был готов драться со всеми ими разом.

— Разговор — потом, брат, который наглеет, полагаясь на один топор, — сказал Аудин.

— Разговор, ага. Хрен там.

Рем насмешливо фыркнул.

Перед уходом Аудин говорил, что, когда вернётся, займётся его воспитанием; Рем именно это и припомнил.

— Совсем не чувствуете напряжения, святые господа.

Это сказал один из вышедших — человек с туго обмотанными запястьями. Паладин Азратик, прозванный костоломной гадюкой, порождением бога Весов.

— Так вы, значит, предсказываете себе победу?

Азратик снова открыл рот и задал вопрос. Энкрид уже слышал этот вопрос перед тем, как выйти сюда.

Впрочем, отвечать им было незачем.

Он уже ответил.

И словами, и сердцем — так что не колебался. Даже когда перед ним стоял паладин, источавший свирепый напор, а за спиной у того — вся эта Серая священная армия.

— Он мой.

Аудин выступил к Азратику. На его руках были серебристые металлические перчатки, которых прежде Энкрид не видел.

Что бы ни говорили здесь остальные, кое-кто уже занялся своим делом.

— Дальше отсюда никто не пройдёт.

Это был Рагна. Он отошёл в сторону и произнёс слова, в которых воля была такой ясной и отчётливой, что взгляды сами повернулись к нему.

То есть на Рагну посмотрели все, включая Энкрида.

Аудин и Азратик уже начали мериться взглядами; Энкрид оказался лицом к лицу с каким-то типом с алебардой; Рем, покачивая топором, смотрел на одного из апостолов Изобилия.

Рагна считал, что сразиться с паладином тоже было бы занятно, но его куда сильнее заинтересовало то, как Энкрид однажды воздвиг Железную стену.

Энкрид грубо собрал Волю и развернул давление огромного масштаба.

А что он сам?

«Что могу сделать я?»

Создать то же, что создал Энкрид? Это держалось на непрерывной, безумно грубой Воле.

Иными словами, чтобы давление Железной стены не рассыпалось, нужно было постоянно вливать в него Волю.

Такой способ Рагне не нравился.

Даже не говоря о том, что его собственной Воли на такое едва ли хватило бы, — в этом не было ни капли изящества.

Собрать на себе взгляды всех одним словом означало привлечь и внимание врага.

Несколько командиров так стиснули коренные зубы, что на скулах вздулись желваки, и процедили:

— Стреляйте.

Тудудудун!

С близкого расстояния в Рагну полетели десятки арбалетных болтов.

Фух.

Рагна взмахнул мечом. Никакой подготовки видно не было. Разумеется, так это выглядело для обычного человека; на самом деле он всё же сжал рукоять меча, развернул грудь и повернул корпус под нужным углом, чтобы ударить.

Так или иначе, он пустил меч плашмя, чтобы поднять ветер, и лезвие первым прошло через пространство, которое арбалетные болты собирались занять.

Ба-ах!

Звук ветра, поднятого взмахом меча, почти походил на взрыв. Этот взрыв стал барьером и остановил летевшие следом стрелы.

Ветер, поднятый мечом, сбил траектории арбалетных болтов.

На словах просто. На деле — совсем другое.

Азратик, наблюдавший за этим, понял: сам он такого ни за что бы не сделал.

— Ложитесь. Встанете — умрёте.

Он сказал это после того, как мечом поднял ветер и отбил летящие стрелы, — после поступка, похожего на магию.

Говоря, Рагна обхватил рукоять меча обеими руками и повернул поясницу с плечами влево.

Поза говорила предельно ясно: горизонтальный рубящий удар.

— Я предупредил.

На этом предупреждение закончилось. Он не дал врагу времени одуматься. Да они, похоже, и слушать не собирались.

Рагна с силой оттолкнулся от земли и рванул вперёд, взмахнув мечом. Взмах был один, но простым взмахом его назвать было нельзя.

Гений по имени Рагна пустил в ход всё, что до сих пор видел и усвоил.

Этот безнадёжный топографический кретин и гениальный мечник, размахивая мечом, понёсся слева направо.

Скоростью он не уступал несущейся коннице, а клинок в его руках был гильотиной, рассекающей всё на пути.

К тому же сам удар, прочерченный длинной линией за счёт работы ног, был приёмом, который показывала Оара.

То, что Энкрид увидел и усвоил, Рагна увидел уже у него, переварил по-своему и пустил в ход.

Треск! Бух! Хруст! Хрясть! Др-р-р-р!

Эта мешанина звуков слилась в один сплошной грохочущий хруст.

Непрерывные удары Оары, да ещё и вибрация, подсмотренная у Азпена Варнаса, — не нашлось бы никого, кто смог бы остановить такой удар.

Беда была в том, что одним ударом всё не закончилось. Рагна пронёсся слева направо — и едва успел достаточно продвинуться вправо, как снова понёсся влево.

С тем же самым ударом клинка, что и мгновение назад.