Ночь стояла глухая и тёмная, но сон всё не шёл. Впрочем, странного в этом было мало. В такой обстановке редкий человек сумел бы вытянуть ноги и спокойно уснуть. Ноа не был исключением.

Не в силах заснуть, он вышел на холодный воздух и в одиночестве побрёл по монастырю.

Декоративные деревья, росшие внутри, переломали до единого: из них собирались ставить частокол.

Пока свежую древесину сушили, резали и вкапывали, бывший сад успел превратиться в развалины.

И эта картина казалась предзнаменованием того, что ждёт монастырь.

Почему именно сегодня лунный свет так ярок?

«Господь зовёт меня? Или требует ответа за мои грехи?»

Была ли это расплата за то, что когда-то он отвернулся от случившегося в этих стенах? Неужели теперь платить должны все, кто находится на этой земле?

Ночь тонула в тяжких мыслях.

Появилась какая-то ересь под именем Серого бога, подняла шум — и всё ради чего? Ради маленького монастыря, где собралось всего несколько десятков человек.

Кто мог предположить, что дело дойдёт до такого?

Ноа ясно понимал: им не выстоять.

Монастырь был окружён, а противник не принимал никаких предложений.

Когда Ноа попросил врагов закончить всё одной его жизнью, ему ответили:

— Хрен вам. В этом монастыре даже последняя курица — еретик.

Когда он попросил пощадить хотя бы детей, ответ был тем же:

— Я, кажется, уже сказал. Святой он там или кто, это место — логово зла.

Иными словами, ни о каком компромиссе речи не шло.

Боевой монах, которого отправили посланником, вернулся избитым: половина лица посинела, сам он еле ковылял.

— Ещё раз пришлёте кого-нибудь — получите назад одну голову.

К этому они добавили и такое.

«Ах…»

Отчаяние сгущалось.

Ребёнка, которого откровение некогда назвало святым, теперь будут звать дитём демона.

Потому что они его таким сделают.

— Мы умрём?

Даже ребёнок понял, в какой опасности монастырь. Ноа мягко улыбнулся.

— Господь защитит вас.

Ноа солгал. А ребёнок улыбнулся в ответ.

Пусть после смерти его за эту ложь заточат в подземной темнице — он всё равно не пожалеет о том, что сейчас увидел эту улыбку.

Даже если смерть неизбежна, он не хотел, чтобы ребёнок прожил оставшееся время, захлёбываясь страхом.

И больше всего на свете Ноа хотел верить: Господь действительно защитит детей.

Сам он мог умереть. Но дети и невиновные люди должны были спастись.

Выбора у Ноа не было, но он не сидел сложа руки, только молясь.

Он просил помощи у всех, до кого мог дотянуться. Разумеется, даже выбраться из окружения было непросто.

Допустим, кому-то повезёт прорваться и разнести весть по округе. Что тогда? Придёт ли хоть кто-нибудь? Это всего лишь один монастырь.

Люди, которые здесь живут? Они чужие. Зачем их спасать? Что это даст?

Ничего. Ровным счётом ничего. Ноа был человеком неглупым и прекрасно видел, куда всё катится.

Весь континент сочтёт происходящее внутренней войной в Священной стране.

А значит, никто не придёт.

И даже если до них доберутся те, кто сейчас собирался воевать с последователями Серого бога…

«Они успеют только к пепелищу».

Смешно сказать, но обеим сторонам, что дрались за это место, было бы выгодно, чтобы все в монастыре — вместе с самим Ноа — погибли, а затем сгорела даже последняя соломинка.

Причина была проста.

Первым предлогом для сборища, поклоняющегося Серому богу, стало желание покарать монастырь, одержимый демоном.

Поэтому пройти мимо они не могли.

Им нужно было доказать истинность своего бога и собственную правоту.

Что могло бы лучше ознаменовать рождение Серого бога, чем уничтожение демона?

Нужна была жертва — и как раз нашлось место, где собрались несогласные.

Но даже если бы Священная страна выступила войском, ничего бы не изменилось. У них тоже не было причин спасать ни Ноа, ни монастырь.

— Если те, кто осмелился сжечь монастырь, не еретики, то кто тогда еретик?

Монастырь, сгоревший ради священной войны.

Люди, погибшие ради священной войны.

А те, кто их убил, — истинные еретики. Удобнее клейма и не придумать.

В каком-то смысле их можно было назвать политической жертвой.

Под Серым богом и без того собралась немалая толпа, а значит, другой стороне требовалось хотя бы преимущество в правоте, разве нет?

Итак, будущее монастыря было ясно: массовая резня.

И вот посреди всего этого нашлись ещё и такие люди.

— Что вы делаете?

Перед монастырём уже стоял частокол, а ворота обмотали цепями так, чтобы открыть их можно было только изнутри. Но теперь кто-то эти цепи развязывал.

Чтобы не звенеть, цепи обмотали тканью. Люди работали без факелов, полагаясь на лунный свет.

Их было больше пяти. В начале зимы, ночью, все пятеро обливались потом от тяжёлой возни.

— Открываем монастырские ворота.

Ответил один из них.

Ноа даже не удивился. На мгновение ему показалось, будто от недосыпа он видит наяву бред.

Хотя он слишком хорошо знал, что это не бред. Ясный и холодный, как лунный свет в небе, разум безжалостно подсказывал, что происходит на самом деле.

Ответивший выпрямился из согнутого положения. Он был выше Ноа на целую голову. Короткий меч в его руке тоже был прекрасно виден.

«Зачем?»

От того, что они откроют ворота, ничего не изменится. Так зачем? Ответ был прост: они не знали.

Они не знали, что враг не примет ничего, что бы они ни сделали. Не знали, что монастырю суждено стать жертвой. Не знали и того, что для наблюдающих со стороны это место уже стало дьявольским логовом.

«Они делают это от тупости?»

Или их раздавил страх смерти?

Скорее, и то и другое.

— Если открыть ворота и объявить о сдаче, они, по-вашему, примут её?

— …Нужно покаяться.

Вот почему Луагарне и предлагала перед уходом перебить головы всем, кто не слушается.

Но всё вышло так лишь потому, что обстоятельства запутались. Если бы монастырь жил так, как хотел Ноа, если бы люди провели здесь вместе достаточно времени, они бы не стали делать подобного.

Ноа хотел в это верить.

Будущего никто не знает. Быть может, даже спустя несколько хороших лет они всё равно поступили бы так же.

«Все люди злы?»

Или всё-таки добры?

Это вечная загадка без ответа. Ноа лишь хотел верить в доброту людей.

— Зачем вы вышли среди ночи?

Другой мужчина, один из тех, кто открывал ворота, вытащил из-за пазухи кинжал. Без ножен — удивительно, как только он умудрился носить его в рукаве.

— Даже если вы убьёте меня, ничего не изменится, — сказал Ноа.

— Это вы так думаете.

Казалось, они уже отказались от самого умения думать. Радоваться ли тому, что их всего пятеро?

«Не думал, что умру вот так».

Скрывая свои чувства, Ноа посмотрел на пятерых. Ни один не встретился с ним взглядом.

И тут через частокол перемахнул чёрный ком. Он упал на землю, несколько раз перекатился — и вдруг вытянулся вверх.

Через ограду перелетел человек: перекатился, поднялся на ноги.

— Настоятель Ноа?

Спросила поднявшаяся тень.

— …Кто вы?

— Безымянный храмовник Ордена истребления ереси.

Что бы ни говорил мир, всегда находились люди, которые двигались по собственной воле и убеждению. Один из членов Ордена истребления ереси пришёл к Ноа.

Затем он свалил тех, кто уже наполовину открыл ворота, и присоединился к обороне.

После этого случилось ещё несколько вещей.

Проход перед воротами завалили колючими зарослями. Ещё раз попытались отправить человека наружу — и отказались от этой мысли.

Теперь монастырь стерегло столько людей, что даже муравей не сумел бы выбраться.

— Вы хотя бы уходите, — сказал Ноа храмовнику из Ордена истребления ереси.

Ему было жаль такой решимости: погибнуть здесь — не та смерть, которой заслуживал этот человек.

— Нет. Всё в порядке.

Тот отказался. До самого прибытия Энкрида с товарищами Ноа ещё шесть дней держал монастырь в осаде, и всё, что он мог делать всё это время, — молиться.

«Боже, помоги. Позаботься о Твоих агнцах. Собери упавшие плоды в корзину Свою».

Кто-нибудь поможет им. Поможет несчастному ребёнку.

Был полдень того дня, когда из-за нехватки еды они голодали уже вторые сутки.

Тогда Ноа начал думать, что враги решили просто уморить их голодом.

Солнечный свет заливал всё вокруг.

И за колючими зарослями, закрывавшими подступы к монастырю, сквозь армию, вставшую стеной в несколько тысяч человек, кто-то прокладывал путь.

* * *

На поле боя приказ тем лучше, чем он проще. Энкрид это знал и потому сказал только:

— Прорываемся.

Цель была одна: пройти через вражеский лагерь перед монастырём и убедиться, что Ноа и люди внутри в безопасности.

Иначе незачем было вообще заходить так далеко.

Снаружи монастырь выглядел целым, но кто знает, что творилось внутри.

Первым пошёл Рем. Он словно невзначай выдвинулся вперёд с левого края и легко провёл топором. Одного этого лёгкого взмаха хватило, чтобы четверо солдат так называемой Серой священной армии умерли на месте.

Топор Рема прочертил в воздухе кривую, ломаную линию, и на этой линии всякий раз оказывалась вражеская шея.

— Лоб — мой.

Рагна тоже выступил. Правда, несмотря на слова про лоб, он почему-то выскочил вправо, но всё же выступил.

Длинный меч из чёрного золота колол, рубил, бил и безжалостно месил ряды вражеских солдат.

— Хр-к! Кх! А-а!

Враги валились один за другим.

Вся группа отлично дралась, не слезая с коней. Особенно Рем: посреди боя он вдруг перестал работать топором, вырвал у коловшего его врага копьё и начал тыкать им в солдат. Ни один не сумел отбить даже первого удара.

— С подготовкой у них совсем плохо.

Рофорд пришпорил коня, резко развернулся, бросил реплику и ударил мечом. По сравнению с Бордер-Гардом у этих людей, считай, не было даже строевой подготовки.

Его клинок расколол вражеский шлем, и на землю потекли кровь и мозги. Тот, кого он ударил, рухнул на колени и завалился вперёд.

Как и сказал Рофорд, у этой самой Серой священной армии просто не было времени на строевую подготовку.

Они только-только собрались и начали приводить отряды в порядок. Когда им было тренироваться? Так что ничего удивительного.

Если им в самый раз было бы драться разве что с вороньей стаей, как они могли остановить силу рыцарского ордена?

Энкрид тоже махнул мечом, сидя верхом на Разноглазом. Ногами он обхватил бока коня, удерживая равновесие; в правой руке держал новый меч из истинного серебра, в левой — Искру.

Он был готов. До первого взмаха оставалось мгновение.

Энкрид естественно ощутил всё вокруг, оценил уровень вражеских солдат и подумал:

Всех перебить? Нет. В этом, наверное, нет нужды. У армии есть напор.

Стоит сломать этот напор — и она сама рассыплется.

Как? Поставить Железную стену, как прежде? После того раза он не раз повторял упражнение, так что саму Железную стену создать мог.

Но прежнего чувства давления, которое пригвоздило бы врага, уже не возникнет.

«На всё влияют обстановка и обстоятельства».

Так учила Луагарне. Значит, даже если он повторит ту Железную стену, заставить её ощущаться такой же не выйдет.

Да и главное: сейчас нужно было прорываться. Какая польза от стены?

Энкрид заострил чувства до лезвия. Потом распустил это лезвие и широко раскинул его тонкими нитями.

В области интуиции он снова увидел перед собой вражескую армию как единый ком и рассёк его во внутреннем мире.

Собранные вместе — армия.

Разделённые — отдельные люди.

Армию создаёт напор.

Сеть чувств раскрылась и накрыла всё вокруг.

Глаза, стойка, центр тяжести, направление оружия — всё становилось мерой.

Кто бросится в бой, кто побежит, кто устоит — Энкрид определял это сетью чувств и взмахивал мечом.

Того, в ком напор бил через край, он рубил.

— Хр-к!

С перерезанной шеей солдат покатился по земле, обливаясь кровью. Энкрид всего лишь легко мазнул его по загривку мечом из истинного серебра. Того, кто дрожал, уже раздавленный чужим напором, он миновал. Того, кто кое-как пытался держаться, сбивал лёгким ударом.

Тук — плоскость клинка ударила по шлему, и солдат боком завалился на землю.

Энкрид точно различал, когда вложить силу, а когда убрать её, и тонко распределял Волю.

Опираясь на чувства, он чертил удар, проходил мимо, сбивал с ног. Повторял снова и снова — и вокруг него уже некому было остаться стоять.

Самая тихая схватка оборачивалась тем, что падало больше всего врагов.

Рем посмотрел туда.

«Ишь ты?»

Он мог разрубить и убить всё, что попадётся под топор. Сейчас он, конечно, не был серьёзен и потому не дрался в полную силу.

Так что простыми ударами и уколами его было не удивить.

Но то, что показывал Энкрид, отличалось. Бить и рубить может любой, у кого хватает силы. А вот это одной силой не сделать.

«И такое умеешь?»

Рем удивился — и немного обрадовался. В технике Энкрида он видел примесь собственных уроков.

Смелый шаг вперёд сокращал время сомнений; за этот миг он успевал оценить и двинуться. Можно было сказать, что это искусство растягивать время. Именно на нём всё и держалось.

Но среди тех, кто наблюдал за Энкридом, был человек, удивлённый сильнее Рема.

«Что он творит?»

Чем больше врагов валил Энкрид, тем явственнее распадалась сама армия как единое целое.

Саксен чувствовал это своими чувствами. Остальные тоже должны были смутно ощущать.

Примерный принцип он понял. Но как Энкрид отличает солдата, который ещё способен выплеснуть напор, от того, кто уже нет?

«Просто глядя?»

Попроси Саксена повторить — он сумел бы изобразить нечто похожее. Но не так, как сейчас.

Слишком точно. Слишком подробно. Именно это рисовал его клинок.

То, что показывал сейчас Энкрид, мог сделать только он сам.

Таков был опыт, добытый ползком, с самого дна.

Иногда именно отсутствие таланта позволяет видеть больше деталей.

Можно было назвать это платой за долгую жизнь простого солдата.

Энкрид показывал врагам, что значит быть воином, которому нет равных.