Тук. Тук.

Дождь начался внезапно, но никто даже не предложил на минуту укрыться от него и поговорить.

Грозовые тучи закрыли луну, и вокруг резко потемнело.

Ещё недавно вокруг было светло от святого света, сияния и прочих вспышек, поэтому темнота казалась гуще, чем была на самом деле.

Но никто не стал зажигать святой свет только ради того, чтобы лучше видеть.

Ни у кого на это не было лишних сил.

И именно тогда паладин заговорил:

— Наверное, это было примерно в те дни.

Дождевые струи намочили волосы и брови старого паладина.

Серебряные глаза, словно вспоминая прошлое, смотрели то в пустоту, то в небо, откуда падал дождь.

Недавно святой свет стёр закат; теперь за него это сделал дождь. Темнота уже подступала. Пройдёт немного времени — и мрак сомкнётся вокруг ещё плотнее, станет совсем черно.

В надвигающейся тьме слабо светящиеся глаза паладина казались почти мистическими.

— Тогда я решил, что наконец достиг совершенства как воин. Оглянулся назад — и увидел: на яблоне, которую я растил всю жизнь, висят не яблоки, а налитые ядом плоды. Сможешь понять, что чувствовал этот старик? Хотя бы представить?

При первой встрече Овердиер казался мужчиной средних лет, но сейчас, странным образом, выглядел именно стариком — таким же, как его речь.

Разговор о прошлом будто прибавлял ему лет. Внешность, конечно, не менялась на глазах, и всё же.

Удивительно, как поза и тон способны состарить человека.

Дождь понемногу усиливался. До снега сезон ещё не дошёл, но дождь был достаточно холодным.

— Тогда этот старик понял, что не сможет вырвать яблоню с корнем. И почувствовал, как ничтожны силы такого слабого слуги.

Странные слова для паладина. Тем более для того, кто только что заставил его отступить.

Энкрид смотрел на него и думал именно об этом.

Овердиер не остановился.

Потом он долго рассказывал, что решил странствовать по континенту; что ничего не мог поделать, потому что не мог отличить зрелые плоды от отравленных, — и всё в таком духе. Только в его истории было несколько слабых мест.

По крайней мере, Энкриду так казалось.

То есть раскаяние, которое показывал Овердиер, его не тронуло.

Скорее наоборот: в нынешнем поведении паладина он чувствовал какую-то фальшь. И вдруг понял, на кого тот похож, — на Крайса, когда тот вытягивал у кого-нибудь кроны.

Не то чтобы Овердиер лгал. Просто искренности в его словах не хватало.

И потому эти слабые места бросались в глаза.

Например:

— По всему континенту бесконечно появляются монстры и магические звери. Кто-то должен с ними сражаться. В конце концов этому старому слуге пришлось выйти вперёд.

Вот такие слова сразу цепляли за ухо.

Паладин Овердиер изначально служил Священной стране и отвечал за оборону части Демонических земель. Если он бросил тот участок и отправился странствовать, значит, попросту ушёл со своего места. Оправдание звучало красиво. А если говорить по сути, он спихнул доверенную ему зону на какого-нибудь новенького паладина и сбежал.

— Я отправился в паломничество ради очищения континента.

Красиво сказано: паломничество ради очищения континента. А по факту — странствовал и делал что хотел.

Энкрид не стал вслух указывать на скрытый смысл его слов.

Да здесь и не было человека, который не понял бы, к чему они.

Можно было не интересоваться, но стоило слушать внимательно — и всё становилось ясно.

Аудин почему-то молчал, переводя дыхание, а Синар, похоже, вообще не проявляла интереса.

Энкрид этого не знал, но Синар уже решила: если бой продолжится, она сможет подавить противника.

Правда, похоже, до этого не дойдёт.

Ещё недавно они дрались так, что летела кровь, но теперь враждебность ушла с обеих сторон.

Ни одна раса не чувствовала такие тонкие перемены лучше эльфийского народа.

Синар инстинктивно поняла: бой закончился.

Впрочем, по правде говоря, ни один из них и не сражался, выставив вперёд настоящую ненависть.

Один действовал согласно ценностям, которые сам себе установил.

Другой взялся за дело, потому что счёл это необходимым.

Первым был Энкрид, вторым — Овердиер.

Мечи и оружие сходились, они обменивались ударами, получали крепко и без скидок. В процессе Энкрид успел кое-что почувствовать по движениям и манере противника.

«Если всё пойдёт наперекосяк, он точно собирался меня прикопать».

Но злобы в этом не было.

— Так этот старый слуга и ждал откровения.

Если смотреть на всё, что произошло до сих пор, слова старого паладина особенно не брали за душу.

Человек, который якобы ждал откровения, зачем-то сделал своим человеком инквизитора по имени Берт.

Да ещё держал между ним и собой жреца с храмовником?

Сейчас было трудно ясно понять его намерения, но они точно у него имелись. И это тоже говорило само за себя.

— И вот откровение так точно привело меня сюда.

Иными словами, перед ними был прожжённый лис.

Старый паладин улыбался и продолжал: до сих пор он следовал откровению, и впредь будет следовать ему; ради очищения Церкви он сожжёт последнее пламя своей жизни.

Подробностей не было ни одной — сплошные общие слова. Но он явно пришёл сюда не просто так, без всякой мысли.

Даже в этих общих словах проскакивало достаточно, чтобы понять главное.

Похоже, старый паладин Овердиер встречался с людьми Церкви по всему континенту и перетягивал их на свою сторону.

Зачем? Он уже сказал: очищение Церкви.

Выслушав его до этого места, Энкрид невольно подумал:

«Это уже больше похоже не на откровение, а на план».

Да и то, что произошло сейчас, без него, Энкрида, наверняка выглядело бы почти так же.

Овердиер внедрил Берта в отряд преследования, чтобы проверить, что за люди служат Церкви.

Увидел, что один оказался совсем никчёмным ублюдком, — и тут же размозжил ему башку.

«Со мной он ведь поступил почти так же?»

Так и было. Убивать, может, и не собирался, зато сделать полуинвалидом намеревался со всей душой. Сейчас это намерение, правда, будто ветром сдуло.

У него что, привычка проверять людей на прочность? Вполне возможно.

Должность и занятие человека не гарантируют ни его достоинства, ни характера.

Точно так же бедность не делает добрым, а богатство не делает злым.

Вещи очевидные, но многие почему-то забывают такие простые истины.

Не стоило строить иллюзий об Овердиере только потому, что он паладин.

Но и загонять стоящего перед ним человека в одну-единственную рамку тоже не следовало. По одной стороне человека нельзя узнать его целиком.

«А святая дева?»

О ней он не упомянул ни разу.

Судя по его повадкам и манере говорить, какой-то план у него наверняка был.

«Но сейчас он, похоже, окончательно от него отказался».

Тогда и трогать это не стоило.

Во всяком случае, одно было ясно.

Очищение Церкви — в этой воле не было ни тумана, ни сомнений.

Всякий раз, когда Овердиер говорил об этом, в его взгляде не оставалось места лжи.

В каком-то смысле его цель совпадала с целью Аудина.

Пусть дороги к ней у них могли оказаться разными.

Ш-ш-ш-ш.

Дождь теперь полил уже всерьёз. Даже звук изменился. И рыцарь не мог остановить падающие капли только потому, что он рыцарь.

То же касалось и паладина.

Энкрид отлепил от лица мокрые волосы и сказал:

— Для начала, может, укроемся от дождя и поговорим там?

Он говорил вежливо. Называть собеседника врагом было уже как-то не к месту; к тому же тот, кажется, прожил больше ста лет.

— Прости, но мне надо идти прямо сейчас. Меня ждёт новое откровение.

Если перевести, это означало: у него есть ещё один план, времени нет, пора уходить.

— Занятой ты, значит, человек, — бросила Синар.

Добрых чувств в её голосе не было. Слышалось скорее: раз уж ты такой занятой, какого чёрта припёрся сюда и устроил весь этот бардак?

Конечно, Синар вряд ли хотела специально задеть его.

Просто ей не понравилось, как недавно её теснили клинком, вот слова и вырвались.

Овердиер всё так же улыбался.

— Я лишь живу так, как ведёт откровение.

То есть у него полно дел ради очищения Церкви.

Энкрид понял это именно так.

Овердиер, видимо, очень дорожил вежливостью: с Синар он каждый раз говорил подчёркнуто учтиво.

— Поэтому я и хотел спросить: может ли этот старый слуга попросить вас обоих о помощи?

Спросив, Овердиер, не дожидаясь разрешения, рассказал часть своего плана. Разумеется, хорошенько украсив его словом «откровение».

— Было откровение, и я уже не мог оставить его в покое.

Начал он примерно так. А если отбросить украшения, суть была проста: он собирался убить одного архиепископа — высокопоставленного священнослужителя и мастера святой магии.

Он ещё сказал, что священные заклинания этого архиепископа для него особенно опасны; что у архиепископа есть и слепо преданный ему орден храмовников; и что убить их всех он не может.

— Н-но если вы всё это расскажете…

Берт, слушавший рассказ и всё это время беспокойно стрелявший глазами по сторонам, не выдержал и пробормотал в испуге.

Овердиер махнул рукой, заставляя его замолчать, и всё равно договорил до конца. Вывод был один: он готовил план убийства.

— Откровение ведёт меня.

Если слушать такие слова, это уже не план убийства, а откровение об убийстве.

И, пожалуй, так тоже можно было сказать.

— Брат-командир.

Энкрид ещё не успел ничего ответить, когда Аудин окликнул его и спросил:

— Можно мне ненадолго взять отпуск?

Энкрид увидел свет, исходивший от всего тела Аудина. И вспомнил, что тот однажды говорил ему.

Что он попробует выйти из темницы заблуждений.

Что же тогда означал этот свет?

Оковы, которые связывали его?

Вышел ли нынешний Аудин из темницы?

Ступил ли он в мир?

И что первым делом сделает Аудин, выбравшись из той темницы?

Лишние мысли. Энкрид кивнул.

— Хорошо.

— Это ненадолго, брат. Когда вернётесь, передайте всем, включая брата-варвара.

— Что передать?

— Пусть готовятся: когда я вернусь, я преподам им наставление. И ещё — пусть не думают, будто из-за этого обязаны считать меня старшим братом.

Значит, он хочет устроить спарринг, где старшим братом станет тот, кто победит.

Энкрид понял и снова кивнул.

— Хорошо.

Один и тот же ответ прозвучал дважды, с одинаковым тоном. Энкрид был невозмутим. Он не предвидел такого поворота, но принял его спокойно.

Овердиеру это показалось по-настоящему удивительным.

Рыцарь Железной Стены, так его называли? И правда человек иного размаха.

Так он подумал.

— Пойдёмте вместе, старый брат-паладин, у которого не разберёшь, что на уме.

Иногда Аудин не мог удержать язык за зубами и говорил всё, что было внутри.

По правде говоря, это была хроническая болезнь всего рыцарского ордена безумцев.

«А ведь человеку полезно уметь сдерживаться».

Энкрид иногда беспокоился из-за этой их склонности.

Разумеется, у него самого такая склонность была выражена куда слабее, чем у остальных.

А то, что он не сдержался перед недавно сдохшим типом по имени Альма, — совсем другой вопрос.

Такую вещь ведь невозможно было не сообщить.

Разве не надо было сказать ему, что один граф Молсен уже пытался поиграть в выращивание рыцарей через эксперименты, а потом получил по зубам?

Правда, тот так ничего и не понял.

— Впечатляющее обращение. Тело в порядке?

Овердиер не обижался на такие слова. Если бы несколько ругательств помогли вычистить всю Церковь, он мог бы слушать их хоть годами.

— Пока иду, пройдёт. Лучше скажите: места, куда я вас ударил, не болят? Я ведь переживаю, не рассыпалось ли ваше старое больное тело.

Аудин оказался злопамятнее, чем можно было подумать. Каждое его слово царапало Овердиеру душу.

Спросить, всё ли в порядке, после того как сам же ударил, — это было уже почти провокацией.

Но закалённый старый паладин легко принял и это.

— Всё в порядке. Тело старое, но ходить ему ещё нетрудно.

И как раз когда этот разговор подошёл к концу…

— Уо-о! Дойч Пулман вступает в бой!

С боевым кличем прибыл хозяин города и человек чести Дойч Пулман. С собой он привёл десять бойцов отряда.

Сквозь шум дождя все уже слышали, что кто-то приближается, так что удивляться было нечему.

Вздрогнул только Берт, тот самый инквизитор.

Сквозь дождь, закрывший лунный свет, к ним без факелов примчалась дюжина солдат.

Синар узнала их благодаря зрению, свойственному эльфийскому народу, а остальные своими развитыми чувствами точно уловили, где находятся приближающиеся и что происходит.

Но Дойч Пулман на такое был неспособен, поэтому просто бросился вперёд наугад.

Дождь усилился, перед глазами почти ничего не было видно, и всё же он сделал именно так.

А вдруг его благодетель в опасности?

Конечно, он прекрасно знал, что его силы ничтожны. Но если его рука окажется той самой последней малостью, которая перевернёт ситуацию? А вдруг всё именно так?

Конечно, все эти предположения могли оказаться неверными. Но разве это причина не вмешиваться?

«Помогу!»

Вот такая была у него воля. Дойч ринулся вперёд почти вслепую, и все это поняли.

— Такой храбрости хочется воздать должное, Дойч Пулман, — первым сказал Овердиер.

Следом заговорил Энкрид:

— Всё уже закончилось. Лучше устрой нам горячую ванну, еду и место, где можно отдохнуть.

Дойч рисковал жизнью, когда бросался сюда, но умирать всё-таки не хотел.

Поэтому он испытал облегчение, увидев, что дело уже улажено.

Судя по обстановке, всё, кажется, закончилось хорошо.

Он пытался разглядеть что-то в темноте, но, по правде говоря, почти ничего не видел.

— А… да. Конечно.

Разобравшись в ситуации, Дойч опустил оружие. Аудин тем временем положил руку на плечо лазутчика, внедрённого Овердиером.

— Вы ведь инквизитор Берт?

— Что? Да. Да, это я.

Берт напрягся. Он прекрасно понимал: рука на его плече в любой миг может вырвать ему шею.

И, зная Овердиера, он не был уверен, что тот станет его спасать, даже если это случится.

Ради очищения Церкви тот вполне мог убить пару человек и закопать дело без лишнего шума.

— Вы в последнее время встречали людей, которые тяжело заболели или получили серьёзную рану, а потом быстро исцелились?

Вопрос был неожиданным, но Берт как раз и занимался тем, что странствовал по континенту и собирал сведения. Он пару раз покосился по сторонам и ответил:

— Да. Слышал о таком.

— Тогда найдите для меня одного человека по самому свежему из этих слухов.

— К-кого именно?

— Ищите богатых людей, которые внезапно исцелились от тяжёлой болезни. Расспросите тех, с кого содрали пригоршню золотых монет, — они подскажут след. Имени я не знаю. Но если найдёте город, где, по слухам, он может быть, зайдите в самый большой постоялый двор этого города и спросите отца Аудина. Если не найдёте никого, у кого содрали золото, обойдите трущобы. Его называют Лохмотным святым, но это не значит, что он непременно ходит в лохмотьях.

— …Что?

Берт склонил голову, не понимая, что всё это значит.

Энкрид, слушавший рядом, тоже не сразу уловил смысл.

Он сейчас сказал «отец»?