Харрисон был дворянином, но свою землю возделывал сам.

Солнце жгло ему кожу и выжигало макушку, а он всё равно не отступал от выбранной жизни.

Почему?

Он любил землю, работа приносила ему радость, а цель в жизни была ясна.

Поэтому ему было всё равно, если кто-то дразнил его лысым или обзывал мелочным скрягой.

Разве он не позволял себе роскоши? Ещё как позволял. Порой он жил роскошнее короля.

Кому первому доставались отменная пшеница, зерно и фрукты, выросшие на его земле? Королю? Или ему самому? Ему самому.

Большей роскоши Харрисон не знал. Он был дворянином и земледельцем.

— Вам нужен только безопасный тракт? — снова спросил Энкрид.

Харрисон не знал, как понимать такую реакцию. С подобным человеком он столкнулся впервые.

Часто ли находился кто-то, готовый сделать для него так много? Энкрид не требовал платы и не звал к себе под начало.

В том, что один дворянин входил под начало другого, ничего странного не было.

Герцог Окто ведь тоже держал при себе целую толпу дворян.

Но Энкрид, похоже, ничего не хотел.

Просто поможет — и всё.

— Зачем вы так добры ко мне? — спросил Харрисон.

Он ведь мешал Энкриду; зная его громкую славу, всё равно вставлял палки в колёса.

Если бы тот, обидевшись, пригрозил отрубить ему руку или ногу, Харрисону и возразить было бы нечего.

Хотя смирно подставлять руку или ногу он, конечно, не собирался.

— Просто.

Энкрид не стал объяснять каждую причину. Он был таким человеком.

Правда, для Харрисона всё это было впервые, и он растерялся.

Тут сбоку подошёл сероволосый Истребитель знати. В одной руке он держал кубок и понемногу прихлёбывал; странно, но это ему шло.

— Да он всегда такой. Причины, может, и есть, только не пытайтесь понять — голова заболит. Лучше скажите, слыхали про дикого кота, у которого душа сгорела дочерна, потому что его то одна баба, то другая бросала?

Рем с самого начала разносил по залу прозвище Саксена.

Харрисон пропустил слова Рема мимо ушей и посмотрел на Энкрида. Он даже глазами ничего не спросил, но Энкрид ответил:

— Возделывайте землю. Раз это ваша мечта.

— Вот видите? Никакой причины.

Так сказал Рем.

Харрисон же всё ещё смотрел только на этого красавца, словно высеченного из камня.

Слова ударили его, как молния, и язык не слушался.

Мечта? Он хоть понимает, что только что сказал?

Харрисон и сам пытался создать в своих владениях отряд самообороны и наладить что-то вроде безопасного тракта, но это легко сказать: сил и денег на такое уходила прорва.

А нанять наёмников — всё равно что впустить в свои земли разбойничью шайку.

Хорошо, если всё как-нибудь заработает. А если наёмники всей гурьбой решат прибрать владение к рукам? Если начнут бузить? Если, грубо говоря, кто-то из них «случайно» ткнёт клинком жителя владения и заявит, что это вышло по ошибке? Хватит ли Харрисону сил их покарать?

В конце концов, отряд самообороны пришлось бы собирать из тех, кому он мог доверять, а талант к мечу на дороге не валяется.

Стену можно возвести и поставить на неё стражу. А вот вырастить силу, способную прикрыть все пахотные земли, было куда труднее.

К тому же Харрисон умел растить земледельцев, а не воинов.

Держался он разве что благодаря нескольким бродячим мечникам, которые хотели осесть на месте и стали ему опорой.

И всё же Харрисон хотел защитить все свои пашни и оживить мёртвые земли, разбросанные по владению.

Судя по его знаниям, это было вполне возможно. Конечно, лёгким делом это не было. Он сам прекрасно это понимал.

«И всё равно надо».

Ради будущих потомков, ради того, чтобы его земля стала лучше, ради жизни лучше нынешней — надо было.

Но каждый раз, когда он пытался что-то сделать, окружающие его отговаривали.

— Мы и так неплохо кормимся с земли. Зачем вам всё это?

— К чему расширять пашни?

— Люди гибнут от монстров — так уж бывает. Но ведь незачем нарочно лезть на смерть.

Нет. Это не «так уж бывает».

Он не собирался расширять земли ценой чужих жизней, будто гибель от монстров была чем-то само собой разумеющимся.

Он хотел, чтобы люди спокойно возделывали землю; хотел защищать тех, кто этого желал, и дать им лучшую жизнь. Разве не в этом долг лорда, отвечающего за владение?

Харрисон думал именно так, но другие порой смеялись над ним.

Земляной скряга.

Так прозвали его те, кто его знал.

И вот теперь.

Энкрид — глава рыцарского ордена с неслыханным названием Орден безумных рыцарей.

Герой Бордер-Гарда, убийца демонов, Рыцарь Железной Стены.

Этот человек имел полное право прогнать Харрисона словами куда жёстче, а вместо этого сказал ему вот что.

Возделывай землю и осуществи свою мечту.

Харрисон вспомнил слова жены, которая ждала его дома.

— Если бог Изобилия в вас нуждается, разве он не ниспошлёт вам своё слово?

Почему он вспомнил это сейчас?

Потому что время пришло? Он не знал. Но даже если говорил не бог, Харрисон решил поверить: этот миг настал.

Жизнь дарует бог, а как её прожить — решает воля живого существа.

С этой мыслью он принял решение.

Харрисон сунул руку за пазуху, достал новый стеклянный флакон и сказал:

— Отдайте то, что я дал вам раньше. Поменяемся.

Энкрид даже не спросил, что это, и снова протянул тот флакон. Стеклянные сосуды перешли из рук в руки.

За ними наблюдали десятки глаз.

Среди зрителей уже успели устроиться маркиз Барнас и герцог Окто. И не только они: Кранг тоже занял местечко.

По правилам о приходе короля в зал следовало объявлять во весь голос, но Кранг не позволил.

Сразу было видно: происходит что-то занятное, и он предпочёл остаться среди зрителей.

Харрисон был человеком во многих смыслах известным.

Дворянин, который упрямо возделывает землю и собирает фрукты.

Его владение отличалось редкой особенностью: каждый житель был обязан учиться и искать способы повысить урожайность.

Сам лорд подавал пример, а в его владении даже жили люди, которые занимались этим как отдельным ремеслом.

То ли благодаря этому, то ли по божественной прихоти, около десяти лет назад его земли и правда коснулось благословение бога.

Речь не о богатом урожае и тому подобном. Там действительно случилось нечто, в чём чувствовалась божественная сила.

Из земли пробился крохотный родник, оставил ровно один глоток воды и исчез.

Харрисон, с самого рассвета взявший вилы и собравшийся в поле, нашёл эту воду и осторожно зачерпнул ладонями. Дивное дело: ни капли не упало на землю.

Он так же осторожно унёс воду, перелил её в стеклянный флакон, которым из-за цены в обычный день ни за что бы не воспользовался, и запечатал. Так появилась знаменитая святая родниковая вода.

Никто не знал, какие у неё свойства и действие, но слухи о её подлинной божественной силе уже широко разошлись.

К нему приходил верховный жрец и, ссылаясь на волю бога, требовал отдать воду; Харрисон отказал. Крупные торговые дома тоже просили — он упорно твердил, что ничего подобного у него нет.

— Да нет у меня такого. Вы сами-то слышите, что говорите? Вода, которая не исчезает, даже если держать её в ладонях? Чушь несусветная!

Когда пошёл слух, что Харрисон постоянно носит за пазухой стеклянный флакон, он купил несколько зелий и стал носить их с собой.

Даже эти зелья стоили дороже золота того же веса.

— Святая родниковая вода.

Вот что он теперь достал. Тот самый предмет, от которого раньше так рьяно отпирался.

Энкрид убрал за пазуху стеклянный флакон, точно так же закупоренный и сверху плотно обмотанный.

И на этот раз он даже не взглянул на него и не переспросил, настоящий ли тот. Вид у него был такой: дали — значит взял.

По правде говоря, для него это могло быть хоть зелье, хоть золотой перстень — всё едино.

Энкрид действительно взял его только потому, что ему его дали.

Если дорогое вино стоило столько же, сколько золото того же веса, а за зелье, лечащее раны, нужно было отдать золота втрое больше его веса, то эту воду не купил бы и за золото десятикратного веса.

Такую вещь не передают вот так запросто.

— Ох!

Один из наблюдавших дворян резко втянул воздух.

Вот так просто отдал?

Энкрид уловил общее настроение вокруг и спросил:

— Вещь, похоже, ценная. Зачем отдаёте?

Он бросил это полушутя, и Харрисон впервые с того разговора в тронном зале улыбнулся — грубовато и просто.

— Просто.

— Найду применение.

— Найдите.

На этом всё и закончилось. Харрисон не потребовал от Энкрида непременно сдержать обещание и не стал ничего уточнять.

Кранг и ещё кое-кто, возможно, понимали: у Энкрида с самого начала не было злобы.

Для тех, кто этого не знал, происходящее выглядело не просто удивительным, а странным до невозможности.

— Зачем он это отдал?

— Что это вообще у них такое?

— Потому что красивый?

Кое-кто, конечно, нёс чушь, но всё это было делом только этих двоих.

Харрисон отдал свою вещь, а Энкрид решил сделать то, чего хотел Харрисон. И всё.

— Фух, смотрел — и дышать забыл.

Кранг заговорил из толпы зрителей, и те, кто узнал короля, попятились.

— Ах, Ваше Величество.

— Когда вы здесь появились?!

— Веселитесь как веселились. На меня не обращайте внимания.

Сказав это, Кранг вышел к Энкриду.

— Я просил его не ненавидеть, а ты, выходит, издевался?

Пусть они и были друзьями, на людях Кранг оставался королём.

Впрочем, это был зал для пира, а не место официального приёма.

— Кто над кем?

Кранг пошутил: мол, не вытряс ли ты из него ценность издевательствами? Энкрид тут же ответил в том же духе.

— Тогда ладно.

Кранг только положил начало.

— Слышал, ты до сих пор один. Почему?

Герцог Окто резко вклинился в разговор.

— Для этого нужна причина?

— Не нужна. Я слышал, Кин устроилась в Бордер-Гарде. Ты знал?

Тут вмешался и маркиз Байсар. Все заговорили так, будто всё это время изнывали от желания обратиться к Энкриду.

— Скорее всего, не знает, глава дома.

Кин Байсар как раз вернулась в столицу по делам и стояла рядом.

Она ответила маркизу Байсару, затем кивнула Энкриду и сказала:

— Теперь-то хотя бы моё имя помнишь?

Одни теряли голову от лица и вида Энкрида; другие — нет. Кин Байсар относилась ко вторым.

Она держала верную дистанцию.

Красив он был бесспорно, но Кин не была настолько глупа, чтобы увлечься мужчиной, которому она неинтересна.

— Такое имя трудно забыть.

Энкрид спокойно принял приветствие.

Потом начался пир. Пили, ели, веселились — обычный пир.

Правда, никто не напился до того, чтобы валяться под столом. Смельчаков, готовых опозориться пьяным перед королём, не нашлось.

К тому же сейчас все были заняты тем, чтобы поприветствовать Энкрида и показаться ему на глаза.

Были среди молодых дворян и те, кто ему завидовал, но людей, которые восхищались Энкридом или относились к нему с уважением, было в разы больше.

Да и зависть с ревностью часто сводились к одной лишь внешности.

— Что нам делать, если он ещё и выглядит так?

Подобные слова всплывали то тут, то там.

Даже завистники признавали способности Энкрида.

Время от времени они видели, как по залу ходит тот самый Истребитель знати и заговаривает то с одним, то с другим.

Вопреки слухам, будто он безумный распущенный сорвиголова, держался Рем безупречно. Особенно в том, что касалось женщин.

— Вас ведь зовут Рем?

Знатная дама, рано потерявшая мужа и оставшаяся одна, задала вопрос и скользнула ладонью по руке Рема.

Это был своего рода знак: ты мне интересен.

— У меня есть жена.

Рем отверг её одной фразой. Такое повторилось несколько раз, но он ничуть не показывал недовольства и без устали разговаривал.

Ни принуждения, ни насилия, ни пугающего напора.

Только беседы. Он потягивал спиртное, пробовал блюда, хлеб, сладости, десерты и болтал.

Обычная картина для зала пиршеств.

Особенно примечательно было то, что Рем не выбирал людей по происхождению или полу. Он сам заговаривал даже с теми, кто пришёл в качестве охраны, а среди них хватало тех, чьё мастерство застопорилось.

Каждому Рем давал совет в одном и том же духе.

— Эй, тебе бы сперва тренироваться регулярно. Брюхо отрастил, а талант винишь? Может, топором тебе голову расколоть?

Порой в его словах, конечно, проскальзывало что-то жутковатое, но и говоривший, и слушавший воспринимали всё как шутку.

А значит, наверное, всё было в порядке.

Правда, в конце он почему-то всегда добавлял примерно одно и то же.

— Слыхал слух, что ходит по Бордер-Гарду? Про дикого кота, которого женщины так часто отшивали, что он теперь по ночам шляется? Думаешь, брехня? Что? Мои слухи — одно, а я на такого не похож? Верно, я не такой. А вот тот кот настоящий. Зовут Саксен. Не забудь.

Вот такие речи.

Он хватал для разговора кого угодно: пажей, служанок, воинов охраны, дворян, молодых и старых — без разницы.

Аудин же, уверявший, что прозвище медвежий зверолюд — недоразумение, лишь наблюдал за окружающими.

К нему тоже подходили и заговаривали, и он отвечал, но не был таким оживлённым, как Рем.

И всё же своё Аудин говорил.

— Вы о коварном диком коте? Он… да, существует. А, и убийца, помешанный на крови… да, кровь он видеть любит, но сейчас лежит больной. Следует сказать, что это расплата за то, что он обычно пренебрегал тренировками. Младший… Ах, это вроде обращения внутри рыцарского ордена, не обращайте внимания. Я оговорился. Господи, Отче, покарай мой недостойный язык.

— Этот убийца, помешанный на крови, — младший?

— Это просто вырвалось. Прошу, забудьте.

Рем действовал напролом, а Аудин выбрал способ куда изящнее.

Обычно, если попросить пустить слух, все начинают шептаться и таиться. А стоит попросить забыть — разнесут ещё шире.

Так в тот миг и родился Младший, помешанный на крови.

Разумеется, прямо сейчас этого никто ещё не знал.