— Тц, жалость какая. Надо было бросить его там — и всё.

— Хм. Выжил.

— Видно, Господь пока не желает принимать брата.

— Хм, я на миг забыл.

— Руки-ноги целы. Не отрубили — значит, всё в порядке.

— Разве фроки и люди — одно и то же? Не уверен, что с вами всё хорошо, сэр Рагна.

Вот такую чушь Рагна услышал прямо перед тем, как потерять сознание.

Если подумать, последними двумя, похоже, были Луагарне и Рофорд.

Тот, кто посередине сказал, что забыл, наверняка был Энкрид.

Первым — варвар. Следующим — дикий кот.

Рагна пропустил все промежуточные размышления и, открыв глаза, сказал:

— Одной руки хватит.

Если восстановить то, что осталось невысказанным, получалось: даже если вы все разом на меня наброситесь, мне хватит одной руки.

А значит, он предлагал нападать, невзирая на его раны.

— Руку отрубать всё-таки необязательно.

Рагна думал, что лишь на миг закрыл глаза и снова их открыл. Оказалось — нет. Потолок был незнакомый, а на него в упор смотрела женщина, которую он видел впервые.

Это была Энн, называвшая себя целительницей. Она некоторое время молча разглядывала золотоволосого Рагну, потом сказала:

— Отдыхайте. Несколько дней хорошо ешьте, спите и не забывайте принимать лекарство.

Говорила она деловито. Рагна кивнул. Руки и ноги у него были туго обмотаны бинтами, боль тоже никуда не делась, но по сравнению с тем, как было перед обмороком, стало куда легче.

— Где я?

— В лечебной. Правда, пока тут многого не хватает. Те, кто в казармах зовётся санитарами, даже простейших вещей о лекарствах не знают. Половина алхимиков, которые берутся делать лечебные средства, выучили рецепты через чужое плечо и теперь задирают нос. А вторая половина носится с парой кривых формул и городит чушь про семейные тайны, что передавались из поколения в поколение. Но и хорошее тут есть: стоит попросить что-нибудь купить — и всё тут же появляется.

Женщина — Энн — говорила без умолку и толкла в деревянной чаше какие-то лекарственные травы.

Ещё до начала войны Энн прикрепили к санитарному подразделению. Энкрид поручил её Синар, но сама Синар, разумеется, не могла за ней присматривать.

Так Энн оказалась в положении единственной простолюдинки на празднике, где собрались дети дворян.

Как это там называлось?

В старых сказках было что-то похожее. Простолюдинка с чарами, которые действовали до полуночи, влюбилась в принца и соблазнила его башмачком — кажется, так?

Там эту девушку на празднике сперва крепко затравили, потом она разозлилась и принялась драться башмаком как оружием. С тех пор и пошла поговорка: если на празднике нет оружия, дерись туфлей.

Подробности Энн помнила смутно, но история всплыла сама собой.

К счастью, на неё разве что пялились. Никто не пытался её изнасиловать и не смотрел на неё похотливыми глазищами.

Да и простолюдинкой среди чужих ей хватило побыть два дня.

— Как тебя зовут?

— Энн.

Пришёл глазастый мужчина, спросил, что за ребёнка привёл командир, и устроил ей место.

Он велел говорить, если что-то понадобится, и Энн, кивнув, сразу выдала:

— Комнату, где я смогу жить одна. Инструменты и оборудование для исследований. Ещё книги по алхимии, если сможете найти. И, если в городе есть алхимик, я хотела бы с ним встретиться.

От такой дерзости Крайс спросил, кто она вообще такая. В голосе у него, конечно, слышалось некоторое ошеломление, но Энн уверенно ответила: целительница. И тогда глазастый мужчина, кажется, обрадовался и начал о ней заботиться.

Крайс не был дураком и прекрасно понимал: из тех, кто собрался в городе сам или был приглашён, добрая половина — псевдо-алхимики.

Пусть половина из них мошенники, даже это уже было хоть чем-то. Поэтому Крайс не гнал их прочь, а предпочитал понемногу поддерживать.

Если подкармливать таких типов, рано или поздно на приманку попадётся и настоящий алхимик или исследователь.

Не закинешь наживку — рыба не клюнет.

И всё же на душе оставался неприятный осадок.

Казалось, будто он взял горсть серебряных монет и швырнул их в колодец.

Эти проклятые алхимики, получив серебро, должны были хоть что-то показать, но все до одного оказывались какими-то недоделанными. И тут появилась Энн.

— Ученица алхимика Лабана?

— Да. Я занималась прежде всего разработкой лечебных средств и лечением болезней…

— Понял.

После этого жизнь Энн стала спокойной, а всё необходимое у неё появилось.

Если бы она могла пожелать ещё чего-нибудь, то, пожалуй, хорошего наставника.

Но это уже было жадностью.

Алхимиков уровня Лабана, если судить по мастерству, вообще не так уж много.

Одни только зелья Лабана пользовались немалым признанием.

Зелья, способные мгновенно лечить раны, на континенте называли ещё одной жизнью.

Некоторые из них даже продавались под названием «Вторая жизнь».

Такие зелья делились на два вида. В одних заключалась божественная сила, и продавало их монопольно священное государство. Другие создавали отдельные алхимики, изучавшие семейные рецепты, что передавались из поколения в поколение. Разумеется, первые были лучше и по надёжности, и по действию.

Другое дело, что стоили они дорого и выпускались в ограниченном количестве.

Среди второго вида тоже встречались известные зелья. Те, что выходили из достаточно знаменитых мастерских, продавались сравнительно неплохо.

Лабан занимался исследованием зелий вместе с Энн, и в глазах Крайса она была человеком, способным разрабатывать зелья.

Она умела лечить людей, проводить операции, вправлять кости и ещё Бог знает что, но основой её дела всё равно оставалась алхимия.

Даже если бы она оказалась мошенницей, вложения держатся прежде всего на вере. Поэтому Крайс доставал для неё всё, что требовалось.

Вскоре у Энн появилась уже не койка в санитарных казармах, а собственная лаборатория, а вместе с ней — и лечебная.

Признание её навыков было делом естественным.

Ещё у Лабана её не раз называли гением.

Было бы прекрасно, если бы все талантливые люди получали такой шанс, росли и раскрывались, но, конечно, так не бывает.

Кто-то сумеет проявить свой талант, а кто-то, неважно талантливый или нет, просто проживёт жизнь и умрёт.

Энн хорошо понимала, что ей повезло. Но желание изучать лечение и исследовать его ради собственной мечты было куда сильнее, поэтому и хотела она многого.

Вот почему, увидев Рагну при всех этих обстоятельствах, она и разболталась.

В этой битве тяжело ранены были только Рагна, один солдат с вывихнутой лодыжкой и кастелян.

Фрокам её лечение не требовалось, так что список действительно был полным.

Кастелян, едва более-менее пришёл в себя, заявил, что в лечебной душно, и ушёл. Солдату с вывихнутой лодыжкой и вовсе не было нужды там лежать.

Так что единственным тяжелораненым, который лежал без сознания, а потом очнулся, был Рагна.

Кроме них, конечно, находились люди с мелочами вроде простуды, но сейчас весь город праздновал. Великая победа, прозвище Железная стена — город гудел от разговоров.

Если человек не был серьёзно болен, в постели он не залеживался.

Так всё и сложилось. А внешность Рагны пришлась Энн очень по душе, поэтому она и начала выкладывать ему свою историю одну за другой. Рагна выслушал её, лениво приоткрыл глаза и сказал:

— Понятно.

Ответ, по которому кто угодно понял бы: интереса в нём нет ни на медную монету.

— Э… м-м… да. Вот так.

Энн слегка растерялась. Разве нормально не взволноваться, когда такая красивая девушка, как она, проявляет интерес?

Она думала именно так, но на деле никакого развития отношений с противоположным полом у Энн ещё не случалось.

Отношения между мужчинами и женщинами она знала только по книгам.

Энн уставилась на сонные глаза Рагны и на его золотоволосую шевелюру, засалившуюся без мытья.

Если его вымыть и нормально одеть, выйдет очень даже неплохо. Сейчас он просто ранен, не может ни помыться, ни поесть как следует, вот и кожа стала сухой.

— Меня зовут Энн.

— Понятно.

Рагна уже потерял к ней интерес, поэтому ответил как попало и закрыл глаза.

Глядя на него, Энн почувствовала, как у неё дрогнуло сердце.

«Что это за ублюдок?»

Даже если он не влюбился, разве не принято, услышав чужое имя, назвать в ответ своё?

Ещё миг — и наружу вырвалась бы брань, которой она нахваталась, учась у Лабана и скитаясь по континенту.

Но для Рагны девчонка, щебетавшая перед ним, сейчас просто не существовала.

Он так и лежал с закрытыми глазами.

Исход битвы Рагна уже видел собственными глазами, но теперь его занимала не победа и не поражение, а одна сцена, которую он заметил.

Перед тем как, опираясь на сломанный меч, словно на посох, добраться до союзной позиции, Рагна увидел, что сделал Энкрид.

«Что это было?»

Давление стало стеной и остановило врагов.

Такой формы Воли Рагна не видел с самого рождения.

Будь его тело хоть немного в порядке, он пошёл бы спрашивать немедленно. Но Рагна трезво понимал: сейчас он далеко не в норме. Значит, сейчас надо отдыхать.

* * *

— Ну, а теперь расскажи.

Тусклый свет лампы освещал только половину лица Синар, из-за чего на нём легли глубокие тени.

— О Воле?

Энкрид заметил и человека, сидевшего сбоку от неё, почти полностью во тьме.

Коварный дикий кот — Саксен. В темноте светились одни глаза, а присутствие его было таким слабым, будто в любой миг он мог исчезнуть — фьють, и нет его.

— Эй, коварная сволочь, лампу зажги.

Пых.

Рем, сидевший напротив, поднёс свечу к погасшей лампе и зажёг её.

Когда зажгли лампы и жаровню, комната сразу стала светлой.

На одной стене висела шкура медведя-магического зверя. Пол устилала сухая трава, поверх неё лежал серый ковёр. Здесь же стоял деревянный стол, а у другой стены — странная кровать высотой почти с человеческую голову. Это была комната Синар.

Синар пригласила Энкрида, чтобы расспросить о Железной стене, которую он показал, а остальные потянулись за ним один за другим.

Где именно собираться, особого значения не имело. Комната Синар комнатой Синар и называлась, но сама она проводила здесь не так уж много времени.

— С огнём надо осторожнее.

Так сказала Синар, увидев, как Рем зажигает лампу. Никто не понимал, почему она так себя ведёт, но Синар всегда, во сне и наяву, помнила об осторожности с огнём.

— Если тут пожар начнётся, никто от него не сдохнет.

Рем отмахнулся, фыркнул и ткнул Энкрида локтем.

— Ну так рассказывай уже. Что ты сделал?

— А мне любопытно, каким образом вы позвали меня по имени, брат.

Следом за Ремом спросил и Аудин. Рядом с ними были Тереза, Рофорд, Фел и Луагарне.

Нет, прямо перед жильём сидел ещё и Разноглазый, а Энкрид к тому же гладил Эстер по спине. Та, разумеется, была пантерой.

Эстер заурчала.

В последнее время она почти не ходила в человеческом облике, так что уже можно было подумать: она окончательно решила считать себя пантерой.

Словом, наступило затишье.

Война закончилась; день прошёл в пьянке и обжорстве.

Заодно Энкрид успел услышать, что по городу ходит новое прозвище — Меч Железной стены.

Звучит хоть немного лучше, чем убийца демонов?

Отвлекаясь на эти мысли, Энкрид отвечал на вопросы коротко.

— Что именно?

— Знает ведь, а юлить вздумал. Играть в невинность ты, гляжу, мастер.

— О том, что вы сделали, когда к вам прилипло прозвище Железная стена.

— Когда вы позвали меня, разве вы не использовали какую-то особую технику, братец-отмазчик?

У Аудина была привычка время от времени менять обращение перед словом «брат» с удивительной изобретательностью.

Энкрид свёл их вопросы воедино. Рем и ещё несколько бойцов рыцарского уровня смотрели с простым любопытством, но у Рофорда и Фела взгляды были иными.

А Луагарне, хоть и лишилась одной ноги, заняла место с таким видом, будто приползла бы сюда даже на животе.

Её глаза блестели уже не как у фрока, а как у великана. Казалось, кожа выделила столько жира, что он добрался даже до глазных яблок.

Энкрид прокрутил в памяти тот момент и сказал:

— Я поставил стену и примешал к ней давление.

Бурлящую Волю, взлёт чувств, хлынувшее следом ощущение всемогущества — всего этого он объяснить подробнее не мог. Он просто вливал туда Волю, пока не получилось.

— Блядь, и это ты называешь объяснением?

Рем услышал его и разозлился. Что это вообще за бред, в котором ничего нельзя понять?

— Хм. И это всё?

Саксен тоже бросил свою реплику.

Самообладание Энкрида было вещью, которую трудно найти даже у бойцов рыцарского уровня. И всё же сейчас вместо Воли в нём вскипела злость.

Они ещё упрекают его за то, что он не умеет объяснять?

Уж Ремова сволочь и Саксен точно не имеют права такое говорить.

— Брат, а как вы позвали меня?

Не только со стеной: когда Энкрид позвал Аудина, он тоже выплеснул Волю и сделал нечто похожее.

И как это теперь объяснить?

— Я крикнул, вложив в голос Волю.

На этот раз Энкрид говорил чуть осторожнее.

— Вот как.

Аудин ответил с улыбкой, но лицо у него было каким-то деревянным. Уголки глаз изогнулись натужно, без всякой живости, и оттого казались особенно неестественными.

По сути, выражение Аудина ничем не отличалось от упрёка Рема.

— Больше я объяснить не могу.

Энкрид повторил это ещё раз. И неожиданно для себя понял, что чувствовали Рем, Саксен, Рагна, Аудин и прочие, когда им приходилось объяснять свои техники.

Сделать — легко. Объяснить, как ты это сделал, — вот где начинается беда.

И раз он понял их чувства, то понял и справедливость их поведения.

Поэтому Энкрид поступил так же.

— Ну и чего вы от меня хотите?

— Ха-ха.

К удивлению, Синар, увидев это, рассмеялась.

Рофорд и Фел задумались, а Луагарне с отсутствующим взглядом начала бормотать:

— То, что можно сделать Волей, подобной Уске… одному крепостную стену не сложить, но, если есть сила, можно загородить дорогу огромным камнем.

Если посмотреть под этим углом, она поняла всё правильно.

Именно так всё и было: Энкрид продавил ситуацию одной только врождённой громадой Воли.

— Значит, надо накрыть внушением страха, словно крыльями Гриме?

— Это всё равно что наставить десятки клинков и угрожать ими.

— Не нужно держать несколько щитов, сестра. Достаточно заслониться одним. Просто этот щит должен быть очень большим, толстым и прочным. Хотя стена, которую создал брат-командир, конечно, ощущалась немного мягковатой.

После Рема, Саксена и Аудина Рем снова подхватил:

— Это верно.

— И клинки были туповаты.

Каждый из них понял слова Энкрида по-своему.

Это уже была область гениев.

Аудин между делом ещё и объяснил всё Терезе.

Энкрид улыбнулся и благословил тех, кто сидел перед ним:

— Дети четвероногого магического зверя с человеческой мордой.

Если сократить, получится «щенки пса с человеческим лицом». Ругательство, надо признать, творческое.

Сказав ровно это, Энкрид поднялся.

Они как-то собрались здесь все вместе, но сегодня вечером у него было дело, и пора было идти. Собственно, ради этого он и пришёл к Синар, а вышло вот так.

Из Наурила пришло поручение.

— Идём, Саксен.

— Да.

Энкрид шёл не один. Саксен поднялся бесшумно.

— Синар?

— О неусохший жених, подаривший мне смех, да, идём.

На фоне такого обращения даже прозвище убийца демонов звучало бы лучше.

Когда троица встала, Рем тоже двинулся спать, а Аудин сказал, что пришло время молитвы, и ушёл.

Остальные тоже разошлись.

Выйдя наружу и набросив чёрные плащи, они стали выглядеть как люди, которые собираются двигаться под покровом ночи. В точности.

— Идёт вам. Три диких кота?

Рем увидел их, насмешливо бросил это и ушёл.

Как-то так вышло: отправляясь ночью, они оделись в чёрное.

Но не надевать же для такого дела сверкающие доспехи с драгоценностями.

Ни к чему было приманивать магических зверей и монстров, которые сходят с ума от блеска, или показывать каждому их передвижение.

Поручение было тайным.

Энкрид вместе с Саксеном и Синар направился к окраине города — точнее, в сторону Грин-Перла.

Там их ждала выкрашенная в чёрный карета. Внутри уже сидел один человек.

Он помахал рукой из окна.

Когда все трое забрались в карету, мужчина, надевший даже маску, чтобы скрыть лицо, спросил:

— Ну как?

Энкрид равнодушно ответил:

— Тебе идёт.

Вскоре карета тронулась. Ехала она к границе — в сторону Азпена.