Рыцарь Джамаль пустил Волю в движение, и меч в его правой руке загудел.

Ву-у-ун!

Лезвие снова задрожало.

Энкрид видел, как дрожь клинка оставляет в воздухе смазанные следы.

Меч пел, и от этого казалось, будто лезвий стало десятки, сотни. Почти как пчелиные крылья в полёте.

Если только этот меч не был болтливее Азпена, перед Энкридом сейчас раскрывалось фехтование рыцаря Джамаля.

— Ну-ка, прими ещё раз.

Джамаль сказал это и взмахнул мечом. Ни звука от толчка ногой о землю. Ни свиста рассечённого воздуха.

Когда человек рыцарского уровня всерьёз пускал меч в ход, обычное восприятие уже не поспевало за движением.

Скорость, вышедшая за пределы, подлетала беззвучно.

Такой рубеж называли «мигом, когда умирает звук».

Название придумал бард, которому однажды попытались это объяснить.

На деле меч просто двигался быстрее звука. Обычному человеку со стороны казалось, что звук и движение разошлись во времени.

А для тех, кто сам находился внутри этого беззвучного пространства, всё оставалось как прежде.

Энкрид предвидением будущего прочитал атаку на шаг вперёд и в тот же миг понял: уклониться будет трудно.

Траектория была неудобной для ухода. Нет — этот удар и наносили так, чтобы его пришлось принять.

Не серия, не начало связки. Простая уловка с расчётом решить всё одним ударом.

Уклонись он — и отдаст Джамалю инициативу.

Энкрид вздёрнул меч навстречу траектории удара и в одно мгновение вложил в движение всю силу.

«Отобью».

Воля оформила намерение, сгустилась тяжёлой массой и влилась в ноги, низ живота, правую руку. Разумеется, вместе с этим сработало Сердце чудовищной силы.

Бах!

Два оружия столкнулись, и удар взорвался грохотом. На этот раз противники не разминулись местами.

Они просто ударили мечами и оба отступили ровно на два шага.

— Дикарь.

Джамаль произнёс это почти буднично.

Энкрид лишь дёрнул подбородком.

Мол, по дикости ты ещё впереди.

Ву-у-у-ун.

Меч Джамаля продолжал гудеть. Дрожь клинка рождала ровную волну, а волна становилась силой в ударе мечом.

Рыцари пользовались Волей, чтобы выжимать из мышц мощь сверх предела.

А когда к мечу такого рыцаря добавлялась ещё и волна, он мог чисто разрубить даже выкованный металл.

Так была устроена чудовищная сила, заложенная в мече Джамаля.

Энкрид, напротив, принял её обычной силой.

Техника изоляции закалила его тело как никогда прежде, а Сердце чудовищной силы умножило мощь, скрытую в этом теле. Поэтому сила их встречных ударов оказалась почти равной.

Именно поэтому Джамаль и назвал его дикарём. Сам он вплёл в удар технику, а со стороны казалось, будто противник просто сгреб Волю в один ком и заслонился ею.

Он так расточителен? Или родился с такой силой?

«Принял волну грубой мощью?»

На глазах у Джамаля Энкрид переложил меч в другую руку и встряхнул правой. Видимо, сбрасывал ударную дрожь.

Джамаль, заметив это, тут же послал меч в выпад.

Вопреки его спокойному тону, выпад был стремителен, как луч света, и метил Энкриду в сердце.

Рубящий удар он, допустим, выдержал силой. А что сделает с колющим?

Тан-дан, та-да-да-да-да-да-да-да-дан!

Энкрид мечом в левой руке принял выпад парированием с переводом и отвёл клинок в сторону. Нет, одним отводом он не ограничился.

После отвода его меч не остановился: он изогнулся и, словно петля, хлестнул к шее Джамаля.

Джамаль напряг поясницу, потянул вытянутый меч назад и откинулся всем корпусом.

Фик — лезвие скользнуло у самого кончика подбородка.

Кровь даже не успела брызнуть. Меч, едва коснувшийся кожи, рухнул сверху вниз, целя в живот. Джамаль, почти лежавший на спине от уклонения, ещё сильнее рванул свой меч к себе.

Оружие у него было длиннее. Значит, вместо того чтобы лишь уворачиваться, выгоднее было провести рез.

Решение родилось мгновенно и оказалось верным: Энкриду пришлось метнуться в сторону.

Он не мог пронзить живот ценой собственной шеи.

Фух — меч Джамаля прочертил воздух, будто потянул его за собой. Энкрид, секунду назад стоявший там, уже сместился на полтора шага вбок.

Джамаль быстро выправил стойку и с улыбкой сказал:

— Не одной только силой берёшь, значит?

Техника у противника тоже была не из слабых.

На мгновение Джамаль чуть не позавидовал его таланту.

В самом деле.

Сколько лет прошло с тех пор, как он сам стал рыцарем?

Даже если считать, что стоящий перед ним человек поднялся на рыцарский уровень сразу после того, как выжил под его мечом, прошло всего год или два.

А по силе и технике он уже не так уж сильно уступал Джамалю.

«Ковин, увидев такое, впал бы в отчаяние?»

Этот ублюдок с детства был пьян собственным даром. Впрочем, само это высокомерие, сама способность наслаждаться своим талантом — тоже часть таланта Ковина. Но если смотреть только на дар, человек перед Джамалем казался ничуть ему не хуже.

Отточенный клинок. Джамалю он виделся именно таким — сталью, которую бесконечно ковали молотом, били снова и снова, пока она не стала лезвием.

«Не довольствовался данным от рождения и пробил дорогу трудом».

Так мог ошибиться кто угодно. Вины Джамаля тут не было.

Энкрид прорвался не талантом, а одним лишь трудом, но Джамаль знать этого не мог.

Теперь Энкрид достиг рыцарского уровня; кто, глядя на него нынешнего, заговорил бы о скромном даровании?

Ошибка это была или нет — ничего не меняло. Джамаль смотрел на противника и острил собственный клинок.

«Волна не берёт».

Тогда что попробовать дальше?

Джамаль перешёл к следующему шагу. Волна была полезной техникой, но его главным козырем не являлась.

С кем бы ни дрался, Джамаль никогда не выкладывал всё сразу. Ему нравилось раскрывать своё умение по одному приёму за раз. Барнас не любил эту его черту, но самому Джамалю такой способ подходил лучше всего.

А значит, именно так он и дрался в полную силу.

Следом шёл стиль прямого меча.

Поскольку в рыцарском ордене служил Ковин — редчайший гений с предвидением будущего, — Джамалю поневоле пришлось упорно оттачивать стиль прямого меча.

Чтобы приём сработал на том, кто читает все ходы, нужно скрывать намерение и запутывать удар за ударом.

Он попытался сделать то же самое и сейчас.

Тан, пхак, треск!

Джамаль широко размахнулся, намереваясь ударить по темени, но Энкрид сменил меч и отбил удар наотмашь.

Это был меч из валерийской стали, отражавший синеватый свет.

По замыслу, если противник отвёл бы удар по темени или кое-как его заблокировал, Джамаль сразу шагнул бы правой ногой вперёд и переломил бы лезвие вниз, ломая предсказуемую траекторию атаки. Но всё оборвалось ещё в самом начале.

И этим дело не кончилось.

Следующим ходом он провёл косой диагональный выпад и, взявшись за рикассо, навязал бой полумечом. Энкрид и это принял уверенно, а затем тут же подался вперёд и ударил его лбом.

Стиль прямого меча Джамаля строился на многослойном обмане. Противник должен был растеряться, увидев его меч или шаг.

Суть была в том, чтобы выбить врага из равновесия непредсказуемой техникой.

Раз уж пошла такая драка, Джамаль сделал вид, будто снова рубит, а сам хлестнул ногой по голени Энкрида, целя низким ударом.

Один из обычных приёмов широко распространённого наёмничьего меча.

Но даже такие грязные мелочи в исполнении рыцаря становились смертельно опасными.

И сейчас тоже.

Однако Энкрид раз за разом обрывал все эти движения на первом же ходе, там, где начинался обмен хитрыми, ломанными ходами.

«Он всё читает?»

Или просто отвечает интуицией?

Джамаль не знал, что благодаря мыслям, запертым в мече, Энкрид до мозолей отрабатывал стиль прямого меча — фехтование под названием Паутина Акера.

Если честно, тактическая дуэль, которую навязывал Джамаль, казалась ему почти грубой.

Акер в своё время безумно сражался с рыцарями и был мастером обмена ходами.

Если тактическая дуэль, которой учил демонический меч Тьютор, была деревянным мечом в руках ребёнка, то у Акера в руках был клинок мастера: задел — и порезал.

Джамаль сам попытался запутать противника, но вдруг почувствовал давление. Он хотел спутать Энкриду голову движениями, а Энкрид через Волю накладывал на атаки намерения.

В одно мгновение Джамаль увидел меч Энкрида, который метил ему то в голову, то в грудь, то в ногу, тыльную сторону ладони, шею и снова в плечо.

Это было будущее на волосок вперёд, увиденное проницательностью. И в то же время — невозможное будущее.

Меч, рассекающий всё его тело одновременно?

Это была проделка Воли Энкрида.

То, чему он научился у Акера, наконец дало плоды.

— Забавные штуки показываешь.

Останься Джамаль на месте, дело не ограничилось бы царапиной на подбородке: где-нибудь в нём наверняка появилась бы дыра. Поэтому он легко отпрыгнул назад.

Именно это движение выдавало его опыт.

В той ситуации само решение отступить было совсем не простым.

Стоит человеку увидеть будущее, где его режет клинок, как он обычно думает только о том, как принять надвигающийся удар.

Но если отпрыгнуть, невидимая атака, созданная Волей, теряет смысл.

А если Энкрид продлит Волю дальше, придав ей форму удара? Что с того? Противник, сумевший один раз разорвать дистанцию, не сумеет сделать это во второй?

Если он не собирался играть в догонялки, продолжать было бессмысленно.

Лишь отступив, Джамаль понял, какой трюк провернул противник.

«Волей?»

Джамаль сам стоял здесь потому, что таланта у него было с избытком. И умение с первого взгляда распознать сделанное противником тоже входило в этот талант.

Повторить технику, которую только что применил Энкрид, он не мог, но принцип, пусть приблизительно, понял.

Впрочем, понимание ещё не означало, что он больше не попадётся.

«Морока».

Что тогда делать?

В такой ситуации холодный пот мог бы пробежать по спине.

И именно поэтому Джамаль испытывал радость.

Когда он в последний раз оказывался в таком положении?

С тех пор как впервые взял в руки меч, рядом с Джамалем почти не было тех, кто мог бы стать ему соперником.

Впервые угрозу жизни он почувствовал, когда столкнулся с чудовищем по имени Барнас Хьюриер.

Этот зверолюд и впрямь был чудовищем.

Среди прочих противников лишь немногие дарили Джамалю настоящее напряжение.

А в последнее время подобное и вовсе случалось редко.

Рыцари не могли шататься где вздумается, поэтому возможностей встретить врага и сразиться по-настоящему выпадало немного.

И уж тем более редко напряжение ему дарил другой рыцарь.

Джамаль не скрывал восторга, но лицо Энкрида, того самого противника, который заставил его напрячься, оставалось спокойным.

— С этого момента — всерьёз.

Джамаль сказал это и снова взмахнул мечом. Он отбросил неуклюжие ухищрения стиля прямого меча и ударил честно, прямо.

Он показал скорость, не оставлявшую времени на мысли.

Быстрый меч. И ещё быстрее.

В тот миг, когда Энкрид чувствовал, что меч Джамаля двинулся, он уже обязан был отвечать.

Меч, прежде дрожавший, будто крылья колибри, отбросил вибрацию и сосредоточился на скорости — теперь он и правда походил на луч света.

Энкрид реагировал на меч Джамаля. Иначе он умер бы, так что выбора не было.

Меч Джамаля взмыл вертикально и обрушился вниз. Энкрид, увидев это, закрутил свой клинок, переводя удар, и ответил выпадом; Джамаль уклонился и тут же рассёк воздух горизонтальным взмахом.

Тан, тин, та-дан.

Между ними непрерывно сыпались искры.

Если бы нашёлся человек, способный по-настоящему разглядеть этот бой, он всё равно не решился бы с ходу сказать, кто одерживает верх.

Джамаль будто бы отступал, но всё же снова и снова вытягивал меч. Колол, рубил, как угодно навязывал соприкосновение клинков.

По одной только неудобной траектории и скорости его меч был куда опаснее гуля, встреченного в Сером лесу.

Меч, от которого не уклониться, не достигнув рыцарского уровня.

Такие удары сыпались бесчисленно. И Энкрид принимал весь этот ливень клинков до последнего.

Когда он немного привык к скорости и начал вплетать в защиту собственные атаки, Джамаль заговорил.

— Расскажу тебе о своей особенности.

Он выровнял дыхание и продолжил:

— Лучше уж умереть зная, чем смотреть на меня обиженными глазами, так ничего и не поняв.

Тан!

Их мечи снова встретились, и крупная искра сорвалась в сторону.

Синие и красные всполохи один за другим вспыхивали между ними.

Жар оттеснял падающий солнечный свет.

В этом жаре бурлящая Воля становилась невидимым давлением и раздвигала воздух вокруг.

Солдаты, наблюдавшие за боем, стояли разинув рты и потеряв всякое соображение.

Один даже вскрикнул от боли, когда отлетевший из-за их столкновения камешек угодил ему в голову.

Со стороны казалось, будто там просто бушует буря.

Иначе и быть не могло: зрители не успевали даже понять, как и каким образом движутся лезвия.

Среди этой бури прозвучал голос.

— Мой меч зовётся «Грабёж».

Клеймёное оружие Джамаля не было таким прочным, как меч Оары, и не было бесконечно лёгким, как оружие кое-кого другого. Оно скорее походило на обычный длинный меч.

Зато Воля, вложенная в его меч, втягивала Волю противника и рассеивала её.

Иными словами…

— Благодаря «Грабежу» я не устаю.

Когда постигаешь Волю и поднимаешься на рыцарский уровень, первым делом узнаёшь предел.

Джамаль, постигая и осознавая этот предел, однажды подумал:

«А что, если просто забирать?»

Почему у него проявилась именно такая способность? Возможно, потому, что с детства для него было естественным отнимать у окружающих всё, что можно.

Джамаль отнял положение у своих братьев и род отца тоже забрал себе. Родился он незаконнорождённым ребёнком, но теперь стал хозяином собственного дома.

Стоило ему в своё время свернуть не туда — и он вполне мог бы стать всего лишь разбойником, который хорошо машет мечом.

Рыцарь, привыкший отнимать. Таким и был Джамаль.

Если вникнуть глубже, оружие под названием «Грабёж» на самом деле предназначалось для рассеивания Воли. Даже если оно вытягивало всю Волю, вложенную в удар, та не становилась Волей Джамаля.

Воля не была силой, которая движется таким образом.

Но можно было заставить противника думать, будто всё именно так.

И волновой меч, и стиль прямого меча, и быстрый меч — всё это служило лишь подготовкой к использованию «Грабежа».

Столкнёшься с ним — лишишься силы. Если обычно на меч вкладывают одну меру Воли, то против него приходится тратить сразу три.

«Посмотрим, сколько ты выдержишь».

Джамаль улыбнулся с полной уверенностью.

А Энкрид уже давно его не слушал.

Всё, что он добыл в области сознания вместе с Акером, он тренировками снова вбил в тело уже в реальности.

Теперь он лишь вытаскивал всё это в настоящем бою и повторял снова и снова.

Зачем?

«С ума сойти».

Потому что это было слишком весело.

Для Энкрида это было, пожалуй, впервые испытанное удовольствие.

И это удовольствие раскаляло его изнутри.