— Рядом с тобой всегда есть люди.

Это был Лодочник, которого он давненько не видел.

Плещущаяся река, фиолетовый фонарь, размытое лицо.

Сегодня Лодочник предстал перед ним с одним закрытым глазом, в то время как второй оставался открытым.

Энкрид мысленно прокрутил услышанную фразу.

Люди? А кто еще должен быть рядом? Очередная метафора или подсказка?

А потом пришла другая мысль.

«Разве слова этого типа хоть раз мне помогли?»

Вроде бы нет.

Всё, что он когда-либо слышал от него: «беги», «сдайся» и прочий подобный бред, который этот тип называл советами.

Так что Энкрид впускал слова Лодочника в одно ухо и выпускал в другое.

Он хотел было спросить, не одиноко ли ему махать веслом посреди пустой реки, но вовремя прикусил язык.

Сдержаться было нетрудно. Говорить всё, что приходит в голову — это не честность, это отсутствие такта. Поэтому он промолчал.

— Ты никогда не бываешь один, — повторил Лодочник.

Энкрид перевел взгляд вдаль, поверх плеча Лодочника, туда, где за рекой скрывался берег.

Ничего.

Различить можно было лишь то, что выхватывал из тьмы свет фонаря.

А в этом круге света были только Лодочник, лодка, весло и сам Энкрид.

Пейзаж был лишен всякого вкуса, в отличие от тех же просторов Запада. Только черная, непроглядная вода.

Энкрид вернул взгляд обратно на Лодочника.

Неужели опять начнет ломать комедию одного актера?

— Тебя настигнет одиночество.

Кажется, он уже говорил нечто подобное.

Лодочник по-прежнему смотрел на него одним глазом. Энкрид несколько секунд молча смотрел в ответ.

Их взгляды встретились. Бесцветный глаз и пронзительно-синий.

После короткой паузы Энкрид открыл рот:

— Никак, это приятель того самого «недоброго»? Передавайте привет — так и не дождался.

У каждого есть предел терпения. И такт тут ни при чем.

Услышав этот пафосный бред, язык Энкрида дернулся сам собой.

Это было сродни тому, как талантливый мечник, видя чужой неуклюжий замах, инстинктивно отбивает клинок — тело само опережает разум.

Лодочник захлопнул рот.

Выглядел уязвлённым. Рассерженным. Но больше не проронил ни слова.

Сон закончился.

Энкрид открыл глаза. Тот же шатёр и…

— Доброе утро.

Прямо на него смотрела пара глаз. В белках виднелось несколько фиолетовых прожилок, но сами глаза были тёмно-карими и излучали тепло.

Взгляд был по-детски чистым, не испорченным жизненными невзгодами. Ровный лоб, аккуратный нос, красивые губы — всё складывалось в весьма симпатичное личико.

Уже сейчас она была милой, а когда вырастет, станет настоящей красавицей. Джиба.

— Не спится? — спросил он, не поднимая головы.

Джиба лучезарно улыбнулась:

— Я рано проснулась.

Человек-тотем, живой оберег — Энкрид не знал толком, как это называть, но одно он понимал точно: само его присутствие растворяет проклятие. Гомнарэ уже мог вставать и ходить, а Джиба окрепла настолько, что снова играла с другими детьми.

Хира утверждала, что для полного выздоровления потребуется еще пара дней, но Гомнарэ заявил, что уже готов к бою. Может, не в идеальной форме, но, мол, двигаться может — а значит, может и сражаться.

Единственной проблемой оставался Верховный шаман, который так и не пришёл в себя. Но тут Энкрид был бессилен.

Лодочник оказался прав хотя бы в одном: людей вокруг и правда хватало. А ведь когда они только появились здесь, их было четверо.

— А ты ранняя пташка, — сказал Гомнарэ, продирая глаза.

Рядом Хира с самого утра деловито набивала трубку сухими листьями. Проснулась Руагарне, а следом за ней, протирая заспанные глаза, поднялась Дунбакел.

Как раз в этот момент в шатёр ввалился Рем.

— Чем заняты? — спросил он.

Где его носило ни свет ни заря? Вся одежда была усеяна репьями, колючками и травой.

— По каким дебрям шарахался? — спросил Энкрид, легонько отталкивая лоб Джибы, нависшей над ним.

В ответ Рем молча поднял левую руку.

Сквозь утренние сумерки уже пробивались первые лучи солнца, так что разглядеть предметы не составляло труда.

И зрение Энкрида его не обмануло.

— Цветы?

В руке он сжимал букет из белых и красных цветов. Стебли аккуратно подрезаны на одну длину и перевязаны лозой.

— Эти цветут только в это время года.

— Цветы, значит?

— Аюль их любит.

Ни капли смущения, ни тени неловкости. Рем оставался Ремом. Он был абсолютно невозмутим.

Теперь Энкрид понял, почему этот придурок несколько дней пропадал в степи и не мог найти гигантов. Он цветы собирал.

— Говорил, что быстро вернёшься, а сам сюда поперся?

В шатёр вошла Аюль.

— Да я так, мимо проходил, дай, думаю, загляну, — ответил Рем.

— Ага, конечно.

Тон её был грубоватым, но той убийственной ярости в нём уже не чувствовалось. Заметив цветы в руке мужа, уголки её глаз слегка опустились, выдавая улыбку.

Радостное лицо, счастливый взгляд. По крайней мере, Энкриду так показалось.

— Увидимся позже.

Рем повернулся, чтобы уйти, но Аюль крепко вцепилась ему в предплечье. Явно не собиралась отпускать. Ни на секунду не выпускает из виду — соскучилась?

Судя по атмосфере, вместо топора она собиралась убить его чем-то другим. Кроватью, телом, страстью.

Если всё пойдёт так, то вскоре на соломенной циновке в шатре из толстых шкур будет заложен фундамент для нового поколения. И этот акт творения превзойдёт любые заклинания и шаманские ритуалы. Ведь на свет появится такой же ребёнок, как Джиба.

«Кризис миновал, значит?» — мысленно усмехнулся Энкрид. Ещё недавно они были готовы поубивать друг друга, а теперь всё наладилось.

— А этот ублюдок времени даром не теряет, — озвучил его мысли Гомнарэ.

Впрочем, смотреть на них было приятно.

Когда всё закончится, Рем, скорее всего, останется здесь. Аюль всё делала для этого, да и сам Рем, похоже, этого хотел. Рождение ребёнка — верный знак того, что человек решил осесть.

Останется ли он здесь насовсем? Стоит ли пытаться его удержать?

Нет, Энкрид не станет этого делать.

Даже если попытаться, такого, как Рем, не удержишь. Да и желания такого не было. Человек должен быть там, куда ведёт его сердце.

— Дунбакел, на выход, — скомандовал Энкрид, поднимаясь.

Пора было приступать к утренней тренировке.

Раннее солнце заливало всё вокруг своим светом.

Уроки Оары, опыт прошедших дней — всё это накладывалось друг на друга, сплавляясь воедино.

Каких-то радикальных изменений в себе Энкрид не ощущал.

Но он знал:

«Смогу разрубить».

Даже если бы перед ним сейчас стояло трое гигантов, он был уверен, что справится.

***

Руагарне сидела, погрузившись в воспоминания о вчерашнем сне. Послевкусие было премерзким.

«Давненько я его не видела».

Во сне появилось дорогое сердцу лицо, но декорациями послужил тот самый момент, который ей хотелось забыть навсегда.

Что самое важное для фрогга, помимо естественных потребностей?

Они ищут духовной связи. Духовной близости. Именно поэтому иногда они выбирали себе в партнеры людей.

Конечно, это случалось нечасто. Чтобы покорить сердце фрогга, человек должен был обладать не только выдающейся внешностью, но и прекрасной душой. Таких людей были единицы.

Конечно, молодые и неопытные фрогги совершают ошибки. Как, например, случилось с первым мужчиной Руагарне.

Набравшись опыта, второго она выбирала уже с умом. И он оказался достоин.

— Руа, как думаешь, что там, за горизонтом? — спросил он однажды, разглядывая карту всего континента.

Руагарне тогда ответила по-фроггски, не мудрствуя:

— А нам обязательно это знать?

В то время её ещё не влекло познание неизведанного. Она была одержима боевыми искусствами — изучала и осваивала различные техники, в этом и состояла её цель. Но тогда она просто влюбилась. С первого взгляда.

Этот мужчина будто светился изнутри. На него было больно смотреть. Поговаривали, что в его жилах текла кровь эльфов — правда это или нет, Руагарне не знала, но внешность у него была безупречной.

— Ха-ха-ха! — рассмеялся он. — Действительно, можно и не знать.

Он никогда ничего никому не навязывал.

— Я составлю карту. Карту, охватывающую весь континент.

Бродить по нехоженым тропам, исследовать и записывать — вот чем он жил. К фехтованию таланта особого не было, зато вокруг него всегда собирались люди, разделявшие его взгляды. Наёмники, бывшие воры, отставные солдаты. И даже фрогг.

Их было больше десятка.

И каждый, включая саму Руагарне, следовал за ним ради своих собственных целей и выгоды.

Они исследовали древние руины, брались за рискованные заказы.

Так проходили их дни.

Но разве легко исследовать неизведанное? Люди уходили.

— Без золота в кармане далеко не уедешь. Что вообще могут сделать такие нищие как мы? — бросали ему в лицо едкие слова уходящие товарищи.

Он жил ради идеи, а не ради денег, поэтому карманы его частенько пустовали. Аристократы, обещавшие поддержку, то и дело отказывались от своих слов.

Провожая очередного недовольного, мужчина лишь улыбался:

— У каждого свои ценности, своё понимание жизни. Я не могу навязывать им свой путь.

Он имел полное право обижаться, но никогда этого не делал. Он просто не умел так относиться к людям.

А потом случилось это.

Где-то на границе восточных колоний континента, они наткнулись на деревню, пораженную эпидемией.

В этот момент Руагарне невольно вспомнила своего первого любовника, этого ублюдка, годного лишь в сыновья гулю.

Тогда она была еще слишком наивна.

Выбрала его только за смазливую мордашку, а он использовал её, чтобы прикрывать свою задницу в игорных домах. Фрогг в качестве вышибалы — кто осмелится тронуть такого игрока?

Каждое его слово было ложью.

Проще говоря, он был конченым психом.

В итоге Руагарне переломала ему все десять пальцев, чтобы вправить мозги.

Он ревел, пускал сопли, клялся, что завяжет с азартными играми, а через три дня снова ошивался у казино.

С еще не сросшимися пальцами. Она не стала его убивать. Он того не стоил. Просто красивая пустышка.

Второй же возлюбленный был человеком с чистой душой и великой мечтой.

И он не смог пройти мимо пораженной чумой деревни.

— Дело дрянь, — сказал он.

Пытаясь найти источник болезни, он обнаружил, что за этим стоят люди. Чей-то злой умысел.

— Если мы просто уйдем, эти люди умрут.

У него было это нелепое чувство справедливости. А у Руагарне — непомерная гордыня. Она была уверена, что сможет защитить своего мужчину от любой опасности. Непомерная, самонадеянная уверенность.

Ей нужно было остановить его.

— Руа… прости.

Это были последние слова её умирающего возлюбленного. Руагарне, потерявшая руку, пытаясь его защитить, даже не успела поплакать.

Их врагами оказались культисты. Это была настоящая бойня.

— Слышали о Псе Хуарина?

Он поднял бурю чёрной копоти, из которой вырвались десятки тёмных гончих. В том проклятом городе, пожранном чумой заживо, Руагарне познала абсолютное отчаяние.

— Смерть еретикам!

В город ворвалась армия Священного Города и сровняла всё с землёй. Только благодаря им Руагарне удалось выжить.

С тех пор она посвятила свою жизнь охоте на культистов.

«Я вырву с корнем весь этот Культ Священной Демонической Земли».

Но это не могло стать делом всей её жизни. Природа фроггов такова, что их жажда жизни не может питаться одной лишь местью.

И у неё появилась новая цель.

«Неизведанное заставляет кровь кипеть».

Опыт изменил её цель. А за целью последовало и желание. Можно сказать, что смерть второго любовника изменила вектор её желаний.

Но воспоминания о его смерти продолжали терзать её снова и снова.

Даже после пробуждения это чувство не отпускало.

Боль. Фантомная боль пронзала её тело. Она прижала руку к груди. К тому месту, которое надежно защищал прочный нагрудник, который она не снимала даже во сне.

«Кажется, сердце сейчас разорвется на куски».

Внезапно на неё накатила волна мрачных мыслей. Ей казалось, что в конце концов все умрут, всё сгорит и обратится в пепел.

Фрогги сильны духом, но это не значит, что они неуязвимы.

Бывают и такие дни. Дни, когда на душе просто паршиво.

Все воспоминания промелькнули в голове одно за другим — обрывками, осколками — и привели её обратно в настоящее.

— Хат!

Резкий выдох вырвал её из оцепенения и вернул в реальность.

Взгляд фрогга, затуманенный прошлым, снова обрел фокус.

Круглые зрачки уставились вперед. Туда, где разбрасывая капли пота, тренировался черноволосый мужчина.

Человек, который продемонстрировал силу, выходящую за рамки понимания младшего рыцаря. Это была непостижимая, мистическая тайна.

«Показать «Волю», превосходящую уровень младшего рыцаря? Но как?»

Она не понимала самого механизма. На ум приходили лишь слова вроде «удача» или «божественное вмешательство».

Но стоило ей посмотреть на этого мужчину, как слова об удаче и богах застревали в горле.

Энкрид просто махал мечом. Без устали повторял всё, чему научился, и снова повторял повторенное.

Ему не надоедало. Он просто таким был. И таким же и оставался.

Энкрид вчерашний отличался от Энкрида сегодняшнего — но его образ жизни оставался неизменным. Он доказывал себя не словами, а действием. Самой своей жизнью.

Он просто махал мечом.

Глядя на это, Руагарне почувствовала, как мрачные мысли рассеиваются.

Последние пару дней её преследовало странное чувство тревоги, поэтому она обследовала окрестности.

Она обнаружила следы той самой копоти, но не была уверена, дело ли это рук культистов. Однако молчать об этом было не в её правилах, поэтому она решила поделиться своими сомнениями.

— Кажется, я видела следы культистов. А может, и не культистов. Трудно сказать наверняка.

Энкрид, не прекращая взмахов мечом, повернул голову.

Опустив Акер и стоя спиной к солнцу, он ответил:

— Понятно.

Ему было абсолютно всё равно. Какая разница, кто перед ним — культист, его мать, отец или дед?

Враг есть враг, и его нужно убить.

Именно для этого он сейчас и махал мечом.

Его спокойный ответ подействовал на Руагарне лучше любого лекарства, и на следующее утро её настроение заметно улучшилось.

А еще через два дня воины Запада во главе с Гомнарэ собрались в поход.

— Пора повоевать, — объявил он. Один из воинов вскинул топор.

— За дух Запада!

— За дух Запада! — подхватили остальные, вскидывая оружие.

Они шли на войну.

Собралось не больше двухсот воинов. Скорее, чуть больше ста пятидесяти.

Среди них были Рем, Энкрид, Дунбакел и Руагарне. Раз уж все идут драться, они не могли просто отсиживаться в стороне.

Да и Энкрид искренне не понимал, зачем тянуть.

Хоть вождь и просил их подождать основных сил, Энкрид эту просьбу проигнорировал.