Аюль подошла к нему на третий день их пребывания в лагере.

Занимался рассвет. Энкрид как раз был поглощен растяжкой по «Технике изоляции».

Он сидел перед шатром, когда она приблизилась.

Загорелая коричневая кожа, узоры на лице, ясные, сияющие глаза.

Её аура изменилась. Выражение лица стало заметно мягче, чем раньше.

По крайней мере, сейчас не казалось, что она собирается отрубить кому-нибудь голову.

Её слова подтвердили это.

— Рада знакомству. Я Аюль.

Совершенно не тот настрой, что при первой встрече. Она была спокойна.

«В этом все жители Запада?»

Энкрид, кажется, начал понимать их менталитет.

Они были прямолинейны и не умели притворяться. Прямо как Рем.

— Мы вроде уже здоровались, — равнодушно отозвался Энкрид, продолжая растягивать мышцы. Правой рукой он с силой потянул на себя пальцы левой ладони, выгибая запястье. Эта растяжка расслабляла забитые мышцы и сухожилия от локтя до самого запястья.

Гибкость не появляется за один день. Она требует ежедневных, упорных тренировок.

Для Энкрида, конечно, это уже давно стало многолетней рутиной.

Пока он разминался, Аюль бегло окинула его взглядом.

Крупный, мускулистый, но при этом невероятно гибкий. Плотные, жесткие, но эластичные мышцы.

Тело было настолько рельефным, что даже людоеды бы разочарованно покачали головами — они не любили такое жесткое, жилистое мясо.

— Может и так, но поздороваться как следует было необходимо.

Она открыто рассматривала тело чужого мужчины, но в её глазах не читалось никаких эмоций. Аюль оставалась бесстрастной.

— Ну, раз так, пусть будет так, — кивнул Энкрид.

— Можно на «ты»? — спросила Аюль.

— Мне так тоже удобнее.

Уладив формальности, Аюль перешла к делу.

Она тоже была благодарна Энкриду, ставшему их «человеком-тотемом».

— Я хотела немного показать тебе окрестности, — сказала она, чинно придерживая подол своей пестрой юбки.

Энкрид был уверен: под этой юбкой прячутся как минимум два длинных кинжала, привязанные к бедрам.

Ему не нужно было их видеть — достаточно было посмотреть на её походку и жесты.

При ходьбе вес распределялся неравномерно. Правая нога ступала тяжелее. Значит, там спрятано более тяжелое оружие.

Женщина, которая при первой же встрече выхватила топор, вряд ли стала бы разгуливать по лагерю безоружной.

Любому было ясно, что Аюль — воин.

И по внешности, и по повадкам.

А развевающаяся юбка — отличный способ что-нибудь спрятать. Будучи женой Рема, она вполне могла использовать её, чтобы закрыть противнику обзор в бою.

Боевой маньяк, привыкший превращать любую жизненную ситуацию в мысленный спарринг, в очередной раз оценивал боевой потенциал собеседника.

Стоя спиной к восходящему солнцу, Аюль ждала ответа.

Первые лучи коснулись земли. Теплое солнце, согревающее сухой воздух, делало утреннюю разминку в этих краях особенно приятной.

Энкрид как раз закончил. Обтерев пот сухим полотенцем, он заглянул в шатер и спросил у Хиры, может ли он отлучиться.

— Постарайся вернуться до полудня, хорошо? — попросила Хира тоном, не терпящим возражений. Похоже, она уже три дня толком не спала, и Энкрид мысленно задался вопросом, всё ли с ней в порядке. Он кивнул.

Несколько человек, лежащих поблизости, уже узнавали его. За три дня состояние многих улучшилось.

Среди них была и та самая девочка, к которой он прикоснулся первой.

— Меня зовут Джиба. Когда я вырасту, я выйду за тебя замуж, дядя.

Девочка была весьма дерзкой.

Услышав это, Руагарне не просто раздула щеки — она издала раскатистое кваканье и рассмеялась, высунув язык.

— Вставай в очередь, человеческий детеныш.

— А?

— Перед тобой уже целая толпа конкуренток.

Услышав это, Джиба на мгновение надулась.

Она заявила, что станет его невестой, едва встав с постели. Действительно, дерзкий ребенок.

Её мать слышала всё это, но оставалась невозмутимой.

Разве она не должна была её одернуть?

Гомнарэ опять басовито хохотал, а женщина, у которой «не было дочери», спала мертвым сном.

В общем, жизнь в шатре шла своим чередом.

Сейчас Джибе тоже пора было спать.

Она лежала, раскинув руки и скинув тонкое одеяло, обнажив живот.

Мать заботливо укрыла вольно раскинувшуюся дочь и спросила:

— Мне пойти с вами?

Она имела в виду, нужна ли ему прислуга.

Энкрид покачал головой и вышел.

— Идем.

Аюль пошла вперед, Энкрид последовал за ней.

Перед шатром уже несколько дней крутился какой-то странный мужчина, постоянно сверливший Энкрида взглядом, но Энкрид его игнорировал.

Это был взгляд, в котором благодарность боролась с обидой. Совершенно незнакомый мужчина. Для жителей Запада, у которых всё всегда четко — либо нравится, либо нет, — он был весьма странным экземпляром.

Но поскольку он явно был близок с матерью Джибы, злого умысла в его взгляде не читалось.

Аюль повела Энкрида прочь от шатра для проклятых.

Они шли между бесчисленными палатками, наслаждаясь утренним солнцем.

— Ну что, голову Рему отрубил? — как ни в чем не бывало спросила она.

Энкрид занес было ногу для шага, но резко увеличил его ширину, переступая через колонну муравьев. Потревоженные шагами человека, насекомые в панике бросились врассыпную. А чуть поодаль жук-навозник усердно катил свой шарик.

«Интересно, Руагарне и такое ест?»

Вряд ли. Как люди перебирают едой, так и она, похоже, была избирательна в выборе насекомых.

— Если человеку отрубить голову, он умрет, — изрекла Аюль прописную истину.

Энкрид, разумеется, был в курсе.

— Думаю, за то, что он сделал, его действительно стоило бы убить, — ответил он.

Аюль хотела было согласиться, но промолчала.

Она вспомнила вчерашний вечер. Точнее, ту ночь, когда Рем ночевал в её шатре.

***

— Я хочу ребенка.

Если ты чего-то хочешь, разве не нужно говорить об этом прямо?

Аюль так и сделала.

Её будущий муж отреагировал на эти слова на удивление равнодушно.

— Да ну?

Всё было как обычно. Казалось, его не интересовало ничего, кроме топора, драк, битв и людоедов.

Было время, когда он вел себя как хулиган, но когда он стал таким?

Аюль отбросила эти мысли.

До свадьбы оставалась неделя.

Рем с головой ушел в охоту и сражения.

Со стороны это выглядело так…

«Будто он пытается сбежать».

Это было лишь предчувствие. Никто не верил, что Рем действительно способен на побег.

Аюль, подперев подбородок рукой, наблюдала за тем, как Рем машет топором. Вопрос «Ты хочешь сбежать?» так и остался невысказанным.

Она поняла, что была нечестна сама с собой.

Если бы Рем сказал, что хочет сбежать, смогла бы она это принять?

Она закрыла глаза на свои сомнения.

Это был первый раз, когда она скрыла свои истинные чувства и заговорила о другом — о том, что хочет ребенка.

В глубине души она надеялась, что её страхи напрасны.

Рем был талантом, каких мало. Будущим вождем и тем, кого однажды назовут «героем».

Сколько людей на Западе удостаивались этого титула?

Говорят, среди людоедов был один.

Зачем такому, как Рем, сбегать?

Он любил эту землю. Даже больше, чем она сама.

И это ей тоже в нем нравилось.

Так что это не побег. Интуиция ошиблась.

Он и не сбежал. По крайней мере, до свадьбы.

Спустя неделю после того, как они стали мужем и женой…

Он предпочел ночевать в степи, а не дома, и отрубил голову тому самому герою из племени людоедов.

Низкое небо, плотные облака, похожие на белый потолок.

Кровь, капающая с топора, прочертила красную линию на этом фоне.

— А-А-А-А!

Её муж издал рев, похожий на крик чудовища. Это был клич победителя.

А после этого безумного танца с топором… Рем исчез.

Причина? Никто не знал. Он не оставил ни единого слова.

Сначала она была ошарашена.

«Этот ублюдок… серьезно?»

Рем всегда говорил, что не представляет рядом с собой никакой другой женщины, кроме неё.

Они выросли вместе, их боевые стили были похожи, и даже характеры стали напоминать друг друга.

«Я не сомневаюсь в верности твоей матери, но вы двое похожи, как щенки из одного помета».

Отец, который тогда еще не был вождем, часто так шутил.

— Думаешь?

Аюль нравились эти слова.

А Рему?

Неужели он… другой? Неужели мы всё это время смотрели в разные стороны?

«Может это только я? Только я испытывала к нему эти чувства?»

Но Рем ушел.

Прошел месяц, и недоумение сменилось яростью.

Сбежать, не оставив даже короткого письма — это вообще нормально?

— Забудь его, — сказал отец, ставший вождем.

С тех пор много воды утекло. Прошли годы. Времена года оставили свои следы на бескрайних равнинах.

Летним днем, стоя на обдуваемом ветром лугу, Аюль приняла решение.

«Если он вернется, я отрублю ему голову».

Недоумение, гнев, тревога — всё это осталось позади, уступив место чистой жажде убийства.

И вот Рем вернулся.

— Помнится, ты говорила, что хочешь ребенка.

Он избегал её несколько дней, а потом подошел и выдал это. О чем он вообще думал?

Тень Рема длинной полосой легла перед шатром.

Аюль посмотрела на эту тень и произнесла:

— Прямо сейчас мне больше хочется отрезать то, что у тебя между ног, и повесить на стену.

Её слова были полны яда. Было понятно, о чём она говорила. Речь шла о том, что у него было, но чем он так и не воспользовался.

Рем неловко почесал в затылке. Со всеми остальными он мог вести себя нагло, но только не с Аюль.

Он бросил свои обязанности, растоптал ответственность.

Но хуже всего — он бросил женщину, которая стала его женой.

Рем признавал свою вину. Именно поэтому он мог сейчас стоять здесь и говорить.

— Как думаешь, в каком мире должен жить наш ребенок?

Когда-то ему казалось, что Запад — земля без будущего.

Думал, что западные люди просто застыли на месте, потеряв волю к движению вперед.

«Может, Нестареющий Безумец был прав?»

Нет.

Нельзя было даже сравнивать себя с этим сумасшедшим, который нарушил все законы природы и табу ради силы.

Но всё же, ему было невыносимо душно.

Говорил ли он, что уходит, чтобы чего-то достичь? Нет. Это всё были отговорки и жалкие оправдания.

Рем осознал это лишь спустя долгое время после побега с Запада.

А точнее, после того, как встретил человека по имени Энкрид.

Было нечто, из-за чего он сдался и что попытался забыть. Он сдался еще до того, как понял, что это такое.

«Я всё изменю».

Воля изменить Запад. Он отбросил её еще до того, как осознал. Забыл. Выбросил на помойку.

Рем был неудачником и трусом, спасающимся бегством.

Поняв это, он не смог принять шаманизм.

Если бы он прошел ритуал Призыва духа в таком состоянии — он бы умер.

Это был бы конец.

Он потерял бы и шанс что-то изменить, и саму жизнь.

Он не мог вот так просто шагнуть в долину смерти.

И Рем стал беглецом, наслаждающимся теми крохами веселья, что мог найти в этом мире.

Он не мог больше смотреть в глаза Аюль.

Не мог показать ей такого жалкого себя. Но и заставлять её провести жизнь с трусом, называя его мужем и спутником, он тоже не мог.

Вот почему он сбежал.

Боги, как же это выглядело жалко.

Рему было стыдно за то, что было, но теперь он больше не убегал. Он многому научился и многое понял.

И то, насколько он был ничтожен, и то, как должен жить.

«Побегом ничего не решишь».

Чем влачить жалкое существование бездушного болванчика, лучше идти по пути, где каждый шаг может стать последним. И он по нему пойдет.

Но он верил, что не умрет.

Он крикнет в лицо этому несправедливому миру: «Эти преграды меня не остановят!»

Если он чего-то хочет, он пойдет и возьмет это сам.

Ведь Энкрид делал именно так.

При первой встрече он казался просто наглецом, которому жить осталось два понедельника.

Потом — чудаком, за которым забавно наблюдать.

А затем — он стал человеком, чья смерть стала бы огромной потерей.

Воспоминания о прошлом проносились в голове, а перед глазами стоял образ командира, отчаянно сражающегося за каждый вздох.

Он говорил руками, ногами, всем своим телом.

Он не сдавался. Он не впадал в отчаяние. Он сметал любое препятствие на своем пути.

Таким был этот человек.

И Рем учился у него. Он прозрел. Он оглянулся на свою жизнь. Вспомнил то, что оставил позади.

Всё это были лишь отговорки.

И топографический «гений», и хитрющий дикий кот — они лишь дали ему толчок.

Но только тогда Рем смог повернуть голову и посмотреть на Запад. Смог прямо взглянуть на то, что бросил и от чего отказался.

И поэтому теперь он мог сказать:

— Стыдно признаться, но я просто сбежал.

Рем честно и без утайки обнажил свою душу.

Слова лились ровным, непрерывным потоком.

Благодаря тому, что за время странствий он научился неплохо чесать языком, его речь звучала убедительно.

Он рассказал о причинах своего побега. О том, что если у него родится ребенок, он не хотел, чтобы тот жил на такой земле, как эта.

И о том, что стало его целью.

Аюль всё так же молча смотрела на тень Рема.

Оба — и говорящий, и слушающая — были предельно спокойны.

— Вот и всё. Если хочешь — отруби мне что угодно. Я готов.

Если это искупит его вину, пусть будет так.

Рем закончил говорить, и Аюль подняла голову.

Её взгляд скользнул от кончиков пальцев на его тени к голеням, коленям, бедрам, груди и, наконец, лицу.

Она посмотрела в его серые глаза.

С самого детства Рем всегда был честен с ней. Всегда.

Возможно, она просто ждала этого момента.

Конечно, было бы лучше, если бы он сказал всё это раньше, но раз она услышала это хотя бы сейчас, то могла и не отрубать ему голову за опоздание.

— Долго же я собирался с мыслями. Прости, — сказал Рем.

Аюль никак не могла простить того Рема из прошлого.

Но муки человека, которого она выбрала своим мужем, коснулись её сердца.

Из уголка её глаза скатилась одинокая слеза. «Наверное, пыль», — подумала она, хотя небо было кристально чистым.

Под ярким светом лун Аюль протянула руку.

— Возьми.

И Рем взял её за руку.

— Пущу переночевать. Но только на одну ночь, — сказала она. Но сама знала, что наверняка пустит его и завтра, и послезавтра.

Потом они долго говорили.

Рем вывернул душу наизнанку, Аюль выплеснула все накопившиеся обиды.

Но конец разговора всё равно оставил у неё неприятный осадок.

— Эм… Вообще-то, у меня тут осталось одно незаконченное дело.

— Так, погоди. Ты хочешь сказать, что приперся, вымолил прощение, а теперь заявляешь, что заберешь свой шаманизм и снова свалишь?

«Ах ты ж сукин сын!»

У Аюль невольно вырвалось ругательство.