Пока они делились воспоминаниями об Оаре, светлой, как солнечный луч, похороны подошли к концу.

Никто из горожан не причитал и не рвал на себе волосы. Люди плакали, но их скорбь была тихой и сдержанной.

— О-а!

Лишь этот боевой клич, посвященный ей, эхом разносился по улицам.

— Во славу рыцаря Оары!

Кричали те, кто остался.

Воля рыцаря навсегда высечена в камнях этого города.

Как у каждого рыцаря есть Именное оружие, так у Оары теперь был город, носящий её имя.

Город Оара — так отныне назывался Саузенд-Брик.

— Поговорите тут, давно не виделись. Я пойду, — Руагарне тактично удалилась, оставив Энкрида и Кранга наедине.

Они проговорили до самых ворот. Энкрид несколько раз сжал и разжал кулаки. Предплечья всё еще гудели от напряжения. Настолько сильно, что было больно даже просто держать меч, не говоря уже о том, чтобы им махать.

Оценив свое состояние, Энкрид спросил:

— Сразу уезжаешь?

Мог бы отдохнуть хотя бы денек, но Кранг даже не распаковывал вещи. Да и лица его свиты с каждой минутой мрачнели всё больше, выдавая нарастающую тревогу. О чем это говорило?

О том, что он не собирался здесь задерживаться.

Он примчался, чтобы почтить память павшего рыцаря и утешить горожан, но вообще-то он был невероятно занятым человеком.

— Проверьте кареты. Если в дороге отвалится колесо, это будет та еще головная боль.

Бросив приказ охранникам, Кранг обернулся к Энкриду:

— Я бросил все дела и сорвался сюда. Если не вернусь прямо сейчас, кто-нибудь во дворце точно умрет от переутомления по моей вине.

Это звучало как шутка лишь наполовину.

— Ясно.

Кранг пришел как ветер и уходил как ветер. Казалось, долгие проводы ему тоже были ни к чему.

Уже собираясь уходить, он обернулся:

— В следующий раз приедешь ко мне уже рыцарем?

Глаза Кранга блестели. Даже в ярких лучах солнца его взгляд светился непоколебимой ясностью. Этот взгляд спрашивал:

«Сможем ли мы встретиться снова, каждый достигнув своей вершины?»

«Дойдешь ли ты туда?»

Энкрид посмотрел ему прямо в глаза.

— Ты действительно веришь, что я смогу подняться так высоко, даже не накинув красный плащ?

Кранг рассмеялся:

— Мне что, отвечать на это?

— Нет.

Это был вопрос, пропитанный абсолютным доверием. Вопрос, требовавший лишь одного очевидного ответа.

В глазах короля не было сомнений, только твердая вера в то, что Энкрид обязательно добьется своего.

Кранг со смехом развернулся. Один из телохранителей, прежде чем уйти, подошел к Энкриду.

— Я сквайр Луг. Как там поживает Рофорд?

— Наверное, нормально.

Из-за бесконечных повторений «сегодня» имя Рофорд казалось каким-то далеким эхом.

Парень, увязавшийся за ними в Бордергард после переворота в столице.

Вспомнилось, как он постоянно нарывался на Рагну.

Если Рагна его еще не пришиб, то, скорее всего, с ним всё в порядке.

— Этот парень вечно сомневался и метался, а потом вдруг взял и изменился. И всё это, как он говорит, исключительно благодаря сэру Убийце Демонов.

Обращение стало каким-то странным.

Добавилось «сэр», а прозвище «Убийца Демонов», похоже, прилипло намертво.

Он не состоял в рыцарском ордене, но доказал свою силу, поэтому к нему стали так обращаться.

Сам Энкрид считал это прозвище довольно дурацким.

— Смогу ли я когда-нибудь удостоиться чести получить ваш урок? — почтительно спросил сквайр Луг.

В его глазах горел боевой азарт.

Желание скрестить мечи с прославленным воином.

— Луг, если хочешь бросить службу в моей охране и стать оруженосцем Энки, только скажи. Можешь уходить прямо сейчас.

— Никак нет, Ваше Величество! У меня и в мыслях такого не было!

— Готов поставить годовой бюджет на то, что это наглая ложь.

Услышав шутку смеющегося Кранга, Луг виновато поклонился и поспешил откланяться.

— Приезжай в Бордергард в любое время, — бросил Энкрид ему вдогонку.

Луг на мгновение обернулся и благодарно кивнул.

— Ну, я поехал. Смерть как спать хочется. Говорят, кто носит корону, должен нести её тяжесть? [1] Всё это выдумки. Надо было говорить не про тяжесть короны, а про тяжесть работы.

С этими словами Кранг действительно отбыл.

Наслаждаясь теплым солнцем и спокойным воздухом, Энкрид тоже зашагал прочь. Он видел, как сильно вымотался Кранг, примчавшийся сюда без остановок, но его собственное тело тоже скрипело по швам.

Это была цена за поединок с Джериксом.

По дороге назад он огляделся. Повсюду суетились солдаты, занятые расчисткой и ремонтом. Город гудел.

Таскали стройматериалы для починки разбитых ворот.

В стороне развели горны — плавили металл, отливали формы, делали стрелы.

Кто-то говорил, что панцири Гигантских пауков отлично подходят для щитов, и теперь несколько человек потрошили их туши.

Из-за жуткой вони они работали, натянув на носы повязки.

Все были при деле, все усердно трудились.

Похороны похоронами, а работа не ждет.

Именно такая кипучая жизнь всегда была к лицу этому городу.

— О-а!

Боевой дух никуда не делся.

Это кричали солдаты, таскавшие на плечах тяжелые бревна.

Значит, теперь этот город действительно станет городом Оары?

Имя рыцаря стало именем целого города.

Город Оара. Звучало чертовски хорошо.

На обратном пути его начало клонить в сон.

Мышцы ныли, пресс тянуло, лопатки ломило.

Вроде бы приятная мышечная усталость, но казалось, сделаешь неверное движение — и что-нибудь оторвется.

— Когда нужно отдыхать, отдыхай, — сказала Руагарне, ожидавшая его в казарме.

Энкрид кивнул.

Она была права.

Сейчас нужно было восстанавливаться. А значит, закрыть глаза и спать.

Но одно дело нужно было сделать обязательно.

— Дунбакел, если ты прямо сейчас не выйдешь и не помоешься, я устрою тебе кровавую баню.

Он отправил её на разведку, чтобы она помогла в бою, но убив пару монстров, она так ни разу и не мылась. Запах от трупов пауков пропитал её насквозь, и теперь в казарме несло как на скотобойне.

Регенерация у Дунбакел была лучше, чем у него. Она что-то бормотала о том, что надышалась какими-то миазмами и это пошло ей на пользу, но Энкрид, даже если бы прислушался, всё равно бы ничего не понял.

— А что, пахнет? — притворившись невинной, спросила Дунбакел.

— Как ты можешь не чуять собственную вонь? — огрызнулся Рем, лежавший в стороне на импровизированной койке.

Но Дунбакел не смутилась:

— А тебе-то какое дело?

Непонятно, что именно послужило толчком, но она явно стала смелее.

В конце концов, в самый критический момент она бросилась наперерез, чтобы защитить Энкрида.

Он уже знал, что она так сделает, и потому успел перехватить удар, но если бы не это, Дунбакел могла бы погибнуть.

Вспоминая об этом, Энкрид снова поймал себя на мысли:

Это поле боя, здесь каждый может умереть в любую секунду.

Скрип.

Рем усмехнулся и скрипнул зубами.

— Думаешь, если я в таком состоянии, то не смогу прикончить одну блохастую кошку?

…Даже вне поля боя, если в твоей команде есть разъяренный варвар, шансы расстаться с жизнью весьма велики.

— Иду мыться. Прямо сейчас иду! — Дунбакел, мигом вспомнив, что такое страх, пулей выскочила за дверь.

Рем, сжимая в руке топор с наполовину выкрошившимся лезвием, проворчал:

— У неё походу болезнь такая — пока не получит по шее, слов не понимает.

«У тебя у самого болезнь — сначала бить, а потом разговаривать», — мысленно парировал Энкрид. Рем, словно прочитав его мысли, прищурился:

— Ты сейчас обо мне какую-то гадость подумал?

— Хотел спросить, как там у вас на Западе, раз уж выпала такая возможность. Давай, рассказывай.

Всё равно им обоим нужен был постельный режим.

Тела ныли от усталости после битвы с монстрами.

А Рем и вовсе был тяжело ранен.

Валялся тут, делал вид, что всё в порядке и чесал языком, но любой другой на его месте уже выл бы от боли.

— Низкое небо, причудливые облака, а с другой стороны — бескрайняя высь и песчаная река, из которой нет возврата. Чего изволишь? Старых баек захотелось?

— Если они интересные.

— Есть парочка, которые я в детстве слышал.

Энкрид ловко перевел тему, и Рем начал травить западные легенды.

Это были сказания, тесно переплетенные с местными мифами.

Среди них были истории о происхождении Темного Неба и пара древних слов.

Энкрид думал, что на Западе говорят на другом языке, но оказалось, что это не так.

— После Языковой Войны весь континент говорит на одном наречии.

Языковая Война — конфликт, развязанный Империей.

То есть, это история тех времен, когда Империя еще была разделена на три королевства.

Рем оказался на удивление хорошим рассказчиком, и Энкрид слушал его с удовольствием.

Например, он узнал, что на Западе выражение «карманный соглядатай» считается страшным оскорблением.

Воровать исподтишка, вместо того чтобы отнять силой в честном бою, там презирают больше всего на свете.

— А кто такой этот «карманный соглядатай»?

— Вор.

— Понятно, что в честном бою отнять почетнее, но разве это не просто грабеж? — вмешалась в разговор Руагарне.

Рем покачал головой.

— Это другое. Грабеж — это когда просто забирают силой. А у нас это больше похоже на дуэль или пари.

Энкрид внимательно слушал. Вскоре вернулась отмытая Дунбакел. Она тоже присоединилась к ним, и беседа потекла дальше.

Рассказы о Западе оказались весьма увлекательными.

— Лошадей у нас не жалуют. Есть звери получше. В пустыне они выносливее верблюдов, на равнине не такие быстрые, как лошади, зато по бездорожью скачут будь здоров. Белоптеры называются.

Энкрид слышал это название, но никогда не видел этих существ вживую.

***

Лодочник смотрел на болтающего смертного.

— Выглядишь довольным, — произнес он.

И Энкрид действительно выглядел таковым.

Порой стена, преграждающая путь в повторяющемся «сегодня», оставляет раны даже после того, как ты её преодолеешь. Эти шрамы остаются надолго и отравляют душу.

Особенно в те моменты, когда ты встречаешь смерть того, кого не можешь спасти, как бы ни старался.

Лодочник был уверен, что это «сегодня» идеально подходит, чтобы сломать безумца.

Но он снова ошибся.

— Когда умирает человек? — пробормотал Лодочник.

Когда обрывается его дыхание?

А когда умирает рыцарь?

Тогда, когда ломается меч его убеждений.

Тогда, когда он не может защитить то, что поклялся защищать.

Рыцарь Оара выполнила свой долг, сдержала клятву и умерла с улыбкой.

А этот сумасшедший смертный просто отпустил то, что уже нельзя было изменить.

Вместо пустых сожалений он сделал так, чтобы его выбор стал наилучшим из возможных исходов.

Такое отношение пробудило в Лодочнике некие давно забытые воспоминания.

Лодочник мысленно развеял их, отправив по течению реки.

Он не хотел вытаскивать их на свет.

Слишком много времени прошло, он уже почти забыл о них.

— Сожалеть о невыбранном пути — значит, оставить в душе лишь горечь, — пропел Лодочник, словно цитируя стихи.

Слова разнеслись над водой протяжной мелодией.

Лодочник не отрывал взгляда от того, на кого было наложено проклятие.

И увидел, как этот человек, еще недавно лежавший без сил, уже поднялся на ноги.

В который раз он убеждался: этот парень стряхивает с себя мертвый «вчерашний день» и живет «завтрашним».

Даже наблюдая за ним из застывшего «сегодня», Лодочник чувствовал, как этот человек ослепительно сияет.

От него невозможно было отвести взгляд.

Тот, кто живет во тьме, всегда тянется к свету.

Поэтому ему так хотелось усадить этого смертного рядом с собой во мраке.

Желание держать источник света при себе — разве это не самая естественная вещь в мире?

Плеск волн, фиолетовый свет фонаря. Лодочник, сидя в лодке, неотрывно смотрел на проклятого.

Этот человек делал то, чего не делал никто из тех, кого Лодочник видел до него.

И это вызывало в нем какое-то странное, забытое чувство.

Перемена, родившаяся из наблюдения за неизменным, несгибаемым упрямством.

Что же оставалось теперь?

Оставалось еще многое.

Стоило ему споткнуться хоть на одном препятствии и не преодолеть стену — это был бы конец. В этом и заключалась суть проклятия.

Наблюдавший Лодочник вдруг издал короткий возглас:

— Ха.

Чего-чего?

Казалось, он только-только начал приходить в себя, а уже снова тренируется?

Смертный махал мечом. Он рубил воздух, обливаясь потом, и это явно не выглядело нормальным для человека в его состоянии.

— Безумец. Истинный безумец, — раз за разом повторял Лодочник.

А еще, глядя на него сейчас, он ясно понял одну вещь.

Этот сумасшедший ублюдок не пропустил мимо себя ничего из того, что оставили после себя погибшие на его глазах.

Он осмысливал и перенимал то, что получил от мертвецов.

***

Еще два дня отдыха, и тело почти восстановилось.

Боль в запястье, отдававшаяся резкой судорогой при малейшем движении пальцев, прошла без следа.

«Это и есть самоисцеляющееся тело, да?»

Снова пришлось мысленно поблагодарить Аудина.

Тело пришло в норму невероятно быстро.

Поднявшись, Энкрид собрал снаряжение и вышел из казармы.

— Долго же ты терпел, — Руагарне уже ждала его. Подставив белые щеки теплому солнцу, она наслаждалась погодой.

День выдался влажным и душным. Идеальная погода для фроггов.

— Угу.

Ответил Энкрид и начал прокручивать в голове мысли, которые роились там последние дни.

Подумать было о чем.

Голова была полна тем, что оставила после себя рыцарь Оара.

И это была не только её улыбка.

Оара и Осколок Балрога.

Каждое движение из их боя врезалось ему в память.

Убить Балрога — это дело будущего.

Потому что только повторяя «сегодня» изо дня в день, можно встретить «завтра».

Энкрид слишком хорошо это понимал, поэтому сосредоточился на том, что должен был сделать прямо сейчас.

Он пережевывал движения, показанные Оарой. Изучал то, чему она научила его во сне. Пытался анализировать движения демона, которые успел разглядеть.

Это был бой не младшего рыцаря, а настоящего, полноценного рыцаря. Того, чего он не смог рассмотреть, было куда больше, чем того, что он понял.

И всё же, ему предстояло разобрать и изучить целую гору информации. И Руагарне ему в этом помогала.

«Не спеши. Шаг за шагом».

Энкрид напомнил себе об этом и начал двигаться.

— Да уж, тебе даже не нужно советовать не торопиться, — удовлетворенно хмыкнула Руагарне.

Учить этого парня было одно удовольствие. Хоть он и схватывал всё до жути медленно.

Слова фрогга отражали жизненную философию, которую Энкрид усвоил уже очень давно.

«Любой путь начинается с первого шага».

Исследовать то, что не понимаешь, а то немногое, что удалось уловить, повторять снова и снова, пусть и медленно, пока оно не станет твоим.

— Накапливай опыт и через тренировки делай его своим, — произнесла Руагарне.

Но он и так уже это делал.

Осмыслял и перенимал. Это была часть наследия Оары.

В бою Оары с демоном они зависали в воздухе, и их мечи — без всяких метафор — излучали настоящий свет.

Оара использовала исключительно простые, базовые движения, следующие одно за другим, а вот Осколок Балрога действовал иначе.

Он переворачивался в воздухе, принимал причудливые, изломанные позы.

Как же меч Оары умудрялся отбивать всё это?

Энкрид методично анализировал и систематизировал всё увиденное.

---

Примечания:

[1] «Тот, кто носит корону, должен нести её тяжесть» (Uneasy lies the head that wears a crown) — знаменитая цитата из пьесы Уильяма Шекспира «Генрих IV», означающая, что с властью приходит и огромная ответственность.