— Правильно.

Одно-единственное слово.

Разумеется, повисла тишина.

Ледяная.

Зима, всё-таки. Холодно.

В-вух! — взметнулось пламя в жаровне.

Как раз в этот момент со стороны входа в палатку ворвался порыв ледяного зимнего ветра.

Обычный человек почувствовал бы себя так, словно ему в сердце вонзили ледяной кинжал.

Но здесь, включая Энкрида, обычных людей не было.

— Так и я могу сказать, — тихо вставил Крайс.

И был прав.

Разумеется, Энкрид не растерялся. Разве Рагна когда-нибудь славился красноречием? Даже тот же Рем, который всегда гнул свою линию, был так себе учителем. Так что удивляться было нечему.

— Объясни.

— Если ударит молния, как вы её отразите?

Для Рагны это было лучшее объяснение из возможных.

Для всех остальных — абсолютно бесполезное.

Но стало ли это проблемой?

Ничуть.

Энкрид, как и всегда, был прекрасным слушателем и мог стать отличным учеником. Он умел слушать. Более того, если собеседник не мог объяснить, он умел выпытать и вытянуть из него всё до капли.

— Никак, — ответил Энкрид.

— Отразить можно, — возразил Рагна.

— И как? Кроме как «правильно»?

Хотелось бы, чтобы он научился объяснять, но это было бы слишком. Рагна не умел ориентироваться на местности, был плохим рассказчиком, привередлив в еде, да и характер у него был не сахар. На репутацию ему было плевать, он был сам по себе. Иногда ему было лень даже разговаривать.

Описание так себе, но в том, что касалось меча, Рагна был лучшим. Лучшим из лучших.

— Нужно уловить предзнаменование и ударить первым.

Это было лучшее, на что был способен Рагна. Объяснение на уровне чистых инстинктов и таланта.

Энкрид был настойчив. Он задавал вопросы снова и снова, и Рагна отвечал, как мог.

Целостная картина в голове не складывалась. Никакого озарения.

Но это был ещё не конец.

«Если я смогу отсрочить смерть…»

Тогда он сможет использовать это «сегодня» куда продуктивнее. Если для этого выставить вперёд Рагну, то он сможет увидеть, как тот отражает удар рыцаря.

Но, конечно, Энкрид так не поступит. Одно дело — эффективно использовать день, и совсем другое — бросать Рагну на верную смерть.

Была черта, которую он не мог переступить. Черта, которая появилась в его душе с самого первого повторяющегося дня. Для кого-то она становится убеждением, для кого-то — честью.

«Честь…»

Прежде чем явится Жнец, рассуждающий о чести, Энкриду нужно было сделать всё возможное. Задавая вопросы и получая ответы, он строил в воображении картину боя и размышлял.

И это было только начало.

— Синар.

Эльфийка тоже пыталась отразить этот удар. Она среагировала. Как?

— Вы знаете, как отразить удар молнии?

— Нужно увернуться до того, как она ударит.

— А если не получается?

— Можно использовать меч как громоотвод, — сказала она, постучав по своему «Найдлю».

В полушутливой фразе скрывался глубокий, почти учёный смысл. Нечто, основанное на истинном понимании.

— «Найдль» удобно выхватывать, им хорошо рубить, отводить удары и блокировать.

— А если нужно отразить меч рыцаря?

Вопрос прозвучал внезапно, но никто не удивился. Энкрид всегда был таким. Помешанным на мече, отчаянно цепляющимся за несбыточную мечту. Это и сделало его тем, кто он есть. Все это признавали. Так что к его странным речам все привыкли. Даже Крайс смотрел на это как на нечто обыденное. Дунбакел же ждала, когда спросят и её.

— Прежде чем он сделает шаг, прежде чем его рука ляжет на рукоять — я выхвачу свой.

Говоря это, Синар чувствовала, как её затягивает в ауру Энкрида.

Что это за человек? Он и раньше был таким, но сейчас превратился в огромное пламя. В её глазах он выглядел так, словно в нём поселился дух огня.

«Нет, не огонь».

Это был вихрь из страсти, жажды и восторга. Мощнейшая эмоция ударила в чувствительное сердце эльфийки.

Если фрогги видят талант, то эльфы чувствуют эмоции. Такова была особенность их расы. Чтобы выжить на континенте, эту черту приходилось притуплять, игнорировать то, что следует игнорировать. Если фроггам нужно было привыкнуть к слову «сердце», то эльфам — научиться справляться с волнами чужих чувств. И в этом смысле Синар была эльфийкой, в совершенстве усвоившей правила выживания на континенте.

И всё же.

«Горячо».

Энкрид не повышал голоса. Не суетился. Не жестикулировал. Он просто разминался и обронил пару фраз. Подошёл и заговорил.

Но этот жар раскалил Синар. Затронул её эльфийскую кровь.

И это заставило её стать серьёзной. Ответ прозвучал без тени улыбки — впрочем, её лицо и так редко улыбалось — и без намёка на шутку.

— Меч рыцаря — это катастрофа. Как ты собираешься остановить то, что зовётся катастрофой?

Встречный вопрос был лучшим ответом из всех возможных.

Если начнётся землетрясение, сможет ли человек остановить его?

А торнадо? Наводнение? Тайфун? Проливной дождь? Засуху?

Это стихийные бедствия.

Рыцарь же — это рукотворное бедствие, катастрофа во плоти.

Люди были самой многочисленной расой на континенте, превосходя по числу и драконов, и эльфов, и великанов, и гномов, и зверолюдов. Поэтому рыцарей и прозвали «катастрофой, сотворённой человеком». Но более прямолинейным определением было просто «катастрофа».

Конечно, существовали и эльфийские рыцари. У зверолюдов схожее понятие называлось «герой». У некоторых человеческих кланов тоже были свои термины. Но название не имело значения.

Синар вспомнила прошлое, взглянула на настоящее и представила будущее.

«Путь к дальнейшему росту».

Когда-то Синар Кирхайс отказалась от чего-то и увидела свой предел. Потеряла путь вперёд. Но именно потому, что она отказалась, она и смогла дойти до сегодняшнего дня. Парадокс.

Может, это просто кажется, что упущенная рыба была больше? Или она поняла, что эта «упущенная рыба» необходима, чтобы стоять рядом с этим мужчиной?

«Возможно».

Что она почувствует, если увидит, как он умрёт от меча рыцаря?

По чистой случайности, эльфийская проницательность и острый ум позволили ей точно предсказать будущее.

«Вряд ли это будет приятно».

Тогда она будет жалеть. И очень сильно будет жалеть об упущенной рыбе.

«Бесполезные мысли».

Внешне Синар оставалась спокойной, но внутри покачала головой. Какие же бесполезные думы.

Энкрид, выслушав её вопрос, задумался.

Рагна говорил о молнии. Вероятно, Синар, отталкиваясь от этого, и задала свой вопрос. Она, в отличие от Рагны, хотя бы попыталась объяснить.

Выслушав их обоих, он пришёл к некоему выводу.

«Как остановить удар молнии?»

Сначала нужно было найти ответ на этот вопрос.

— А меня не спросишь? — подошла к нему Дунбакел, пока он размышлял.

— О чём?

— Ну, про рыцаря, меч, вот это всё.

— Иди спать.

Дунбакел была ещё слишком сырой. Спрашивать её не было нужды. Да она и сама бы всё рассказала, не дожидаясь вопроса.

— Да просто "хрясь" — и отразить!

Ну да, понятно.

Энкрид похлопал Дунбакел по плечу.

— Очень помогло.

В его голосе не было ни капли эмоций.

— Правда?

— Правда.

Он кое-как кивнул и отправил её обратно к ложу. Крайс, наблюдавший за этим, восхитился:

— Командир, я считаю, в салоне вы были бы лучшим сотрудником.

Перспектива стать лучшим в искусстве обхаживания знатных дам его не прельщала.

Остаток дня до вечера он отдыхал, ел, размышлял, рассекал воздух ребром ладони, проверял снаряжение, а затем произнёс слова о том, что все отлично потрудились.

Это была моральная подготовка.

В этот раз обошлось без шуток про «демоническое обаяние». Виной тому была странная мощь во взгляде и поведении Энкрида. Хоть он ничего и не говорил, этот взгляд, эта аура то и дело заставляли сердце Синар биться чаще. Конечно, она умело контролировала свои эмоции.

И вот явился рыцарь.

— Один раз. Отразишь один раз. Это будет минимальной данью моей чести.

Почему этот тип вечно говорит то, о чём его не спрашивают?

Энкрид сжал меч и затаил дыхание.

Как остановить молнию?

Для начала, нужно хотя бы попытаться её встретить, верно?

Текучий клинок, первая техника, созданная Энкридом, — «Змеиный клинок».

Неужели он не сможет отвести удар молнии?

— …Странно, ты будто ждал меня, — сказал рыцарь.

Энкрид не ответил.

Концентрация вспыхнула, разрывая цепи зловещего предчувствия. Затем он сфокусировал всё своё внимание в одной точке, наблюдая за противником. Нужно было увидеть начало его атаки, которая рождалась без всякой подготовки.

— И правда, — пробормотала сзади Синар.

— Вы что, пророк? — ошарашенно спросил Крайс.

— Это ты про то, что я велел ему держать меч под рукой? — Рагна тоже был удивлён.

Эстер, само собой, тоже. Дунбакел же, увидев противника, застыла.

— Что это такое…

Для зверолюда это был монстр, от одного вида которого выли инстинкты выживания.

Вж-жух.

Меч летел к нему.

Сначала — встретить.

Как остановить молнию — это потом.

Фьить.

Энкрид увидел иллюзию.

Он увидел, как меч изгибается прямо перед ним. Словно клинок качнулся, обошёл его меч и только потом столкнулся с ним.

Настолько странно, что он засомневался, было ли это на самом деле.

А потом его сердце раскололось.

***

Лодочник видел и мир снов, и реальность за его пределами. Настоящее тоже не могло укрыться от его взора.

Он наблюдал, как умирает проклятый.

Возможно, это было его единственным развлечением.

Но нынешний объект проклятия был весьма необычен.

«Он что, улыбается?»

Умирает — и улыбается. Чувствует боль — и улыбается. Агония пронзает тело — а он улыбается. Словно заперт в тёмной пещере — и всё равно улыбается.

Энкрид просто был рад увидеть нечто новое, но для Лодочника это было совершенно непривычным и странным явлением.

Лодочник наблюдал.

В повторяющемся «сегодня» Энкрид умирал снова и снова.

Умирая, улыбался; умирая, терзался; умирая, думал; умирая, размышлял.

Было ли в этих повторениях хоть какое-то удовольствие?

Нет.

Лодочник это знал. Знал очень хорошо. Лучше кого бы то ни было он знал, почему повторение дня — это проклятие.

«Этот парень — сумасшедший», — пробормотал он про себя.

«Неужели отчаяние… не стало отчаянием?» — спросил он себя.

«Ни терзания, ни неведение, ни даже отчаяние не могут запятнать его волю», — повторял он.

И так он наблюдал за умирающим Энкридом.

Смотрел.

Следил.

Смерть за смертью.

— Тебе всё ещё весело? — иногда спрашивал он при встрече.

— М-м? Что вы сказали?

Тот даже не слушал.

Он был полностью поглощён текущей ситуацией. Ничего не видел и не слышал, сосредоточившись на одном.

И при этом — наслаждался.

Лодочник вспомнил старую поговорку континента. Воспоминание из тех времён, когда он ещё не был Лодочником. Ему, лишённому дара забвения, было легко вспоминать прошлое.

Знающий уступает любящему, а любящий уступает наслаждающемуся.[1]

Знать — значит постичь. Постичь — значит начать верить, что твоё знание — это истина. Это путь, который ведёт скорее к застою, чем к развитию. Остановиться и довольствоваться настоящим.

Любить — это сила, которая заставляет стараться. Любишь, а потому прилагаешь усилия. Это путь не застоя, а движения вперёд. Но ты стараешься, ожидая награды. Думая о будущем. Любовь — это двигатель. Сила сердца, заставляющая прилагать усилия.

Наслаждаться — это войти в транс. Забыть себя, забыть ситуацию и раствориться в моменте. Словно ребёнок, увлечённый новой игрой и забывший о времени.

Если человек, повзрослев, способен на такое… Если способен, то он войдёт в состояние самозабвения, погрузившись в дело без самого осознания этого.

Но разве такие люди существуют?

Нет.

Он никогда таких не видел.

Обычно они изнашиваются.

Стираются.

Исчезает воля.

Усилия тускнеют.

Устают.

Им надоедает.

Они тонут в усталости.

Истощаются.

Их поглощает опустошение.

Все были такими.

Но перед глазами Лодочника был тот, кто таким не был.

Он был уверен: такого сумасшедшего он ещё не встречал.

И так он повторял и повторял этот день.

Повторение не стало для него ни оковами, ни тюрьмой.

Решётка не могла удержать человека по имени Энкрид.

Но взор Лодочника не тускнел.

Он продолжал наблюдать.

Оковы этого «сегодня» крепки.

Тяжелы.

Нерушимы.

Так что же делать?

Энкрид нашёл ответ.

Оковы?

Ну так можно бежать вместе с ними.

Хотя казалось, он даже не замечал, что на нём есть оковы.

— Ха.

Лодочник не выдержал и рассмеялся.

---

Примечания:

[1] Знающий уступает любящему, а любящий уступает наслаждающемуся. — Прямая цитата или аллюзия на изречение Конфуция из сборника «Лунь Юй» («Беседы и суждения»). В оригинале: «知之者不如好之者，好之者不如乐之者». Оно описывает три уровня мастерства: знание предмета, любовь к нему и, высшая стадия, наслаждение самим процессом, полное растворение в нём.