Рем застыл, не отрывая взгляда от человека и коня.

«Что сейчас вообще происходит?»

Он гладит животное, которое почти стало тварью?

«Не укусит?»

Даже если и укусит, Рем знал — Энкрид не из тех, кто будет покорно терпеть, так что беспокоиться было не о чём.

Рука Энкрида коснулась его головы, замерла в ласковом прикосновении, а животное стояло недвижимо, принимая его поглаживания.

Наблюдая за этой сценой, Рем испытывал лёгкое недоумение.

В этом коне определённо текла кровь твари.

Чтобы понять это, не требовалось обладать какими-то магическими дарованиями.

Выпирающие клыки, едва уловимая жажда убийства, исходящая от всего его существа.

Всё кричало об одном и том же.

И тем не менее, он гладит его по голове и говорит: «Натерпелся?»

Утешает?

Внимательно наблюдая за ними, Рем поймал себя на мысли: «Он что, сейчас с ним подружиться пытается?»

И что, полуобращённый конь послушается его? Не вцепится зубами?

Да и вообще, с чего это он возится с ним, вместо того чтобы прикончить, раз уж он начал превращаться?

Даже если превращение не завершено, надолго ли его хватит в таком состоянии?

Он не знал. Ничего подобного он прежде не видел. Какое животное способно выдержать кровь монстра и противостоять осквернению?

Впрочем, беспокоиться было не о чем — перед ним была всего-навсего одна тварь, его командир всегда был чудаком, да и такая тварь ему впервые встретилась, так что Рем просто наблюдал.

Пока Рем в немом изумлении взирал на немое же общение человека и недоделанной твари, Аудин воззвал к своему богу.

«Отец, вопрошаю тебя, неужели и эта тварь ныне борется со своей судьбой?»

Аудин был впечатлён сильнее прочих.

Что есть судьба? Предначертанный путь? Нечто незыблемое и неизменное?

Когда-то он и сам в это верил.

Когда встал на путь инквизитора. Когда смотрел в глаза тем, кого убивал своей рукой. Когда слушал речи архижрецов, объявлявших еретиками тех, кто ими не был.

«Такова их судьба! Судьба, уготованная нашим Отцом!»

Он и тогда не считал, что эти слова верны. Но он не мог ни разорвать оковы этой судьбы, ни сокрушить её цепи.

«Отец, что же мне делать?»

Он молился под палящим солнцем. Читал священные тексты. И так в душе Аудина зародилось сомнение.

А затем он увидел того, кто разрушил саму причину его сомнений.

Его имя было Энкрид.

Наблюдая за ним, узнавая его, Аудин, пребывая в смятении, обрёл силы, чтобы двигаться дальше.

И сейчас, увидев человека и зверя, что отвергали, шли наперекор и отрекались от того, что зовётся незыблемой истиной,

«Именем Отца, волей Отца, я посвящаю жизнь свою…»

с его губ сорвалось песнопение.

Священная сила возгорелась в нём сама собой, и голову пронзила боль, но Аудин с улыбкой превозмог её и завёл священный гимн.

Услышав пение, Тереза невольно прислушалась.

Голос, подобный тёплому солнечному свету, — такого она никогда не слышала, будучи в культе.

«Песня».

Глубокий голос проник в самое её естество и отозвался в сердце.

Глядя на Энкрида и коня и слушая гимн Аудина, Тереза ощутила, как затрепетало её сердце.

Она невольно обратила взор на собственную жизнь.

Её жизнь началась в культе и в нём же завершилась.

Ради чего же должна жить она, заново рождённая?

Она намеревалась прожить её снова, жить ради битвы.

Она думала, что в этом её единственное предназначение.

Но нет. Тереза ощутила внутри себя пустоту. Словно в груди, рядом с сердцем, зияла дыра.

И всё же она не чувствовала ни уныния, ни муки.

— Отец глаголет: и полное, и пустое — всё пребывает внутри тебя.

Закончив короткое песнопение, Аудин изрёк строку из священного текста.

И эти слова нашли отклик в сердце Терезы.

Заксен лишь молча наблюдал за происходящим.

Что это за конь? И что командир вытворяет?

В его голову закралась посторонняя мысль:

«Он теперь и зверей приручает?»

Вполне в духе прозвища «Роковой командир».

Заксен так и остался простым зрителем.

Человек всего-то положил руку на голову коня.

Но эта сцена оставила след в сердцах и умах многих.

А Энкрид ощутил нечто вроде странного родства. Ситуация и впрямь была диковинной.

«Почему он не выходит у меня из головы?»

Эта недо-тварь приковывала к себе его взгляд и мысли с необъяснимой силой.

Почему? Из-за его сопротивления осквернению? Возможно. В его образе Энкрид увидел собственное прошлое.

Он вдруг вспомнил Эстер. Вспомнил, как она отказалась идти с ними, бросив что-то вроде: «На поле боя развлекайтесь сами». Волшебница, что превращалась то в пантеру, то в человека.

Поначалу он и вправду считал её просто зверем. Но между ними возникла связь — та, что рождается, когда спасаешь друг другу жизнь, когда появляется общая история.

А что сейчас?

С этим диким конем у него не было ничего подобного.

И всё же Энкрид чувствовал нечто, похожее на симпатию.

Так и оставшись с рукой на голове животного, он заговорил. Конь стоял, опустив голову, но, казалось, не получал особого удовольствия от его прикосновения. Он просто пристально смотрел.

Взгляд синего глаза был ясным и прямым, а красного — словно трепещущее пламя.

Энкрид говорил не умом, а сердцем.

— Пойдёшь со мной?

Пфф-р-р-р.

Конь, словно поняв его, фыркнул. Это выглядело как знак согласия.

Между ними не было ни общей истории, ни времени, проведённого вместе.

Они лишь встретились и узнали друг о друге.

Энкрид увидел коня, что почти стал тварью.

Конь же столкнулся с неожиданно появившимся странным человеком.

— …Забираешь его с собой? — раздался сзади голос Рема.

— Ага, — бросил через плечо Энкрид, не отрывая руки от гривы.

За его спиной был дикий конь, почти тварь, но этот его жест был полон уверенности, что он не нападёт.

— Ну, бл*дь, вот это да… Даже я впечатлён, — Рем был настолько изумлён, что даже выругался. Что уж говорить о других.

— В Писании сказано: «Неужели и тварь не имеет того, что лежит в сердце? Возлюби жизнь. Возлюби её в меру содеянного тобою убийства».

Так изрёк Аудин, апостол бога войны.

Заксен всё так же сохранял бесстрастность.

Тереза же, сама не зная почему, чувствовала, как увлажняются её глаза под маской.

Она не понимала, что же с ней не так.

Энкрид похлопал коня по голове.

— Я бы с радостью отправился с тобой прямо сейчас, но сначала нужно совершить нечто вроде погребального обряда, а для этого требуется найти тело.

Он говорил о Дунбакел. Приручение дикого коня — дело одно, но Энкрид не забыл и о Дунбакел.

— Говоришь так, будто она уже мертва? — услышав это, Рем фыркнул и, выхватывая топор, добавил: — Если она сдохла от такого, я её прибью ещё разок.

Что скрывалось за словами Рема — уверенность или надежда?

Энкрид не знал. Как бы ни были остры его чувства и проницательность, этот варвар умел скрывать свои истинные помыслы.

— Лес большой.

Даже если она жива, найти её будет нелегко.

— Если жива, то найти — проще простого, — сказал Рем и глубоко вдохнул. Его грудь раздулась почти вдвое.

Пока Энкрид наблюдал, Заксен молча заткнул уши.

Энкрид хотел было прикрыть уши коню, но тот отшатнулся, словно говоря, что с ним всё будет в порядке. Энкрид поспешно заткнул свои.

И тогда Рем обрушил на лес весь воздух из своей распираемой груди в оглушительном рёве:

— ТУ-У-ПА-А-Я ЗВЕ-РИ-И-НА-А-А-А!

Рёв, казалось, разрывал саму ткань мироздания.

Чудовищный рёв.

Часть леса задрожала.

И-и-и-и-и! — даже умный конь, хоть и ожидавший подвоха, пошатнулся.

Ф-р-р-р-р! — перепуганные грохотом зимние птицы взмыли в небо.

Кра-а-а-а-а! — Только где-то далеко ворона, казалось, ответила на крик Рема. То ли кричала «заткнись», то ли ещё что.

Энкрид, хоть и закрыл уши, почувствовал, как зазвенело в голове.

— Неотёсанный варвар, — проворчал Заксен, чьи чувства были самыми острыми. Он редко хмурился, но сейчас его лицо исказила гримаса.

— Мог бы и предупредить, — бросил Энкрид.

— По виду должен был догадаться, — ответил Рем.

— И что теперь?

— Будем ходить по лесу и орать — сама вылезет.

Энкрид подумал, что способ не так уж и плох.

И, что самое главное…

— Рагна тоже сам найдётся.

Придётся искать ещё и заблудившегося бойца, который ничего не умеет, кроме как махать мечом.

— Пошли искать тупую зверину, — сказал Рем, и Энкрид кивнул.

Вожак монстров был мёртв, теперь самое время заняться этим.

Энкрид, приняв решение, повернулся, оставив дикого коня, но тот, вместо того чтобы последовать за ним, молча смотрел на него.

— Не пойдёшь со мной?

Он говорил с ним, как с человеком. Странно, но в тот миг, как он положил руку на его голову, Энкрид почувствовал нечто вроде связи.

Ему казалось, что конь понимает его слова. Не язык, но намерение.

Пф-р-р-р.

Дикий конь помотал головой и несколько раз ударил копытом о землю. Затем, повернувшись, кивнул в сторону.

Битьё копытом, казалось, означало: «Я буду ждать здесь».

А что означал его жест в сторону?

Благодарный лес был большим. Путь, по которому прорвались монстры, был на границе леса и равнины.

Здесь, на широком пространстве, раскинулась равнина, покрытая пожелтевшей от приближающейся зимы травой.

Вдалеке виднелся табун диких лошадей. Не один-два.

С первого взгляда — несколько десятков.

Впрочем, если вдуматься, это было вполне ожидаемо.

На этом континенте, где твари и монстры — обычное дело, чтобы выжить, нужно сбиваться в стаи.

Поэтому и люди строят владения, деревни, общины.

Даже небольшая деревня насчитывает по меньшей мере пятьдесят дворов. А для защиты обязательно возводят стены.

В такой деревне боеспособное население составляло как минимум десять-двадцать человек.

И такие деревни возможны лишь в относительно безопасных регионах.

В местах, где часто появляются монстры, люди обычно живут во владениях.

Вот почему по всему континенту люди стекаются в крупные поселения.

Вот почему существуют свободные владения, не принадлежащие ни одному государству.

Таков был этот мир.

Мир, где странствовать в одиночку могли лишь немногие.

Естественно, чтобы выжить на этой равнине, дикие лошади тоже сбились в табун.

Тогда кем был этот, почти ставший тварью, конь в этом табуне?

— Ты был их вожаком?

Он не может бросить тех, кто остался позади, — своих подчинённых, свою семью?

Вряд ли.

Тогда что?

Тук-тук.

Он снова ударил копытом. Непонятно. Энкрид решил, что после того, как они найдут Дунбакел и вернутся в Мартай, ему стоит сюда вернуться.

— Жди. Сначала — мои люди, — сказал Энкрид, и почти ставший тварью конь замер.

Казалось, это означало, что он будет ждать.

«Сначала Рагна».

Нужно найти его, а потом — Дунбакел.

— Рем. Кричи.

Они снова вошли в лес, и Рем обрушил на него новый вопль:

— ПРИ-ДУ-У-РОК ТО-ПО-ГРА-ФИ-ЧЕС-КИ-И-Й!

Он явно делал это назло.

— Может, лучше просто по имени позвать?

— Не хочу.

Его право. Энкрид не стал спорить.

Найти Рагну оказалось несложно.

На крик сбежалось несколько тупых псов с человеческими лицами, но они «растаяли» под мечом Терезы, не успев даже приблизиться. Их разрубленные и разбросанные тела и вправду напоминали тающий на солнце зимний снег.

Гра-а-ак!

На отвратительный визг приближающегося пса Тереза ответила ударом щита, а затем обрушила на него меч плашмя.

Тело монстра взорвалось, оставив на земле грязное пятно.

Следующий, ударившись о щит, отлетел и насадился на торчащую ветку.

Пока он, всё ещё живой, визжал, Тереза взмахнула мечом и разрубила его пополам.

В её жилах текла кровь гигантов.

И мечом, и щитом она превращала псов в кровавое месиво.

Сначала появился один, затем — ещё несколько. Но какими бы тупыми они ни были, зачем они продолжают лезть сюда?

Разве не ясно, что здесь их ждёт смерть?

Даже если монстры — это сгустки вражды, злобы и жажды убийства, неужели они не знают страха?

Лидер колонии ведь больше не контролировал их разум.

Причина вскоре прояснилась.

— Я вроде шёл коротким путём.

Рагна. Похоже, он столкнулся со стаей убегающих псов — его доспехи были забрызганы кровью.

Шлем он, видимо от духоты, снял и держал в руке, а с меча в правой руке капала чёрная кровь.

Сам Рагна не был ранен.

Похоже, стая псов, спасаясь от его меча, бежала как раз в их сторону.

— Эй ты, тупица! Козлиного помёта кусок! Собачьей мошонки обрубок! Чтоб ты всю жизнь плутал, пока не сдохнешь к чертям!

Рем поприветствовал Рагну, а тот ответил ему немедленным выпадом.

Лёгкий взмах клинка.

Рем, уже успевший извлечь топоры, парировал удар.

Дзень!

Лезвия меча и топора встретились, обменявшись звонким приветствием.

— Заблудился? Давай я тебе сразу и могилку выкопаю, чего зря время терять? — сказал Рем, криво ухмыляясь.

Аура Рема была на удивление свирепой.

Рагна тоже был не из тех, кто такое спустит с рук, и между ними вспыхнула искра, более напряжённая, чем обычно.

«Чего это он так взъярился?»

Энкрид решил, что причина всего одна.

— Дунбакел искать не будешь?

Потому что зверолюдки, которую он учил, всё не было видно.

На самом деле Рем, как ни странно, по-своему дорожил теми, до кого «дотрагивалась» его рука.

Да и по полям сражений он носился в том числе и для того, чтобы спасти тех, в ком видел потенциал.

«Хотя из-за того, что он их слишком сильно лупил, это было не так уж и очевидно».

Большинство тех, кому Рем спас жизнь, так об этом и не узнали.

Энкрид и сам это понял лишь после того, как научился видеть суть вещей.

— Бешеный варвар, — пробормотал Заксен.

И в этот момент…

— Из ушей аж кровь идёт.

Раздался голос той, кого они искали.

Она была на дереве. На лбу у неё была рана с запёкшейся кровью, и такая же дыра виднелась в бедре.

— У тупой зверины.

Даже если лес большой, если так орать, как Рем, то тебя услышат. В итоге его метод сработал.

Дунбакел спрыгнула на землю. Судя по тому, как она приземлилась, серьёзных ранений у неё не было.

— Зачем пришли? Я сама собиралась прикончить того вожака и вернуться.

Услышав это, Энкрид кивнул.

Неужели, раз уж её учил Рем, она и говорить стала, как он?

— Ага, как же, — отреагировал Заксен, а Аудин лишь улыбнулся.

Рем, услышав «у тупой зверины», изобразил мягкую улыбку и сказал:

— Вернёмся — начнёшь всё с самого начала.

От этих слов лицо Дунбакел скривилось.

Почему? Она ведь и вправду собиралась убить того лидера?

Она — зверолюдка. В лесу она была в своей стихии.

Сменить поле боя на более выгодное — это тоже было частью её плана.

А что до другого её поступка… она просто последовала примеру Энкрида.

Спасение союзников было тому подтверждением.

Энкрид, взглянув на Дунбакел, нарушил молчание.

Он не стал ходить вокруг да около или искать повода — он спросил прямо:

— Зачем ты это сделала?

Он имел в виду её поступок: спасти своих, подставив себя под удар.

Дунбакел моргнула, осознала суть вопроса и ответила:

— Потому что я могла.

В её словах не было ни высоких убеждений, ни проявлений веры или воли.

Но именно это Энкриду и понравилось.

А затем Дунбакел добавила ещё одну фразу, которая стала для Энкрида полной неожиданностью.