Безмятежность — в зависимости от точки зрения — по-настоящему раздражающее чувство.

Когда бурные потоки несутся во все стороны, одинокая фигура в центре может казаться до крайности ненавистной тем, кого эти потоки увлекают.

Именно так сейчас Вера чувствовал себя по отношению к Тревору.

То, как тот легко говорил о жертве, то, как спокойно произносил слово «любовь», всё сильнее распаляло раздражение Веры.

Стиснулись зубы.

Короткий выдох сорвался сам собой.

Вера уставился на Тревора и сказал:

— …Хватит нести чушь.

Он не мог это принять.

Такую жертву, такое будущее, где всем им суждено погибнуть.

Ничто не могло убедить Веру.

Он родился жадным и эгоистичным.

Он из тех, кто не успокоится, пока не получит всё желаемое.

Будучи таким человеком, он не мог позволить себе отпускать уже принадлежащее ему.

Это не тот финал жизни, который он хотел.

— Если всё так и оставишь, кто будет вести дела Великого храма? — сказал он.

Когда они наконец вернутся в Святую Державу и всё завершат, Тревор должен будет по-прежнему присматривать за храмом.

— Кто будет держать ворота?

Близнецы должны стоять на воротах со своими глуповатыми минами.

— Кто будет учить жрецов, кто подровняет траву, кто пойдёт в поручения?

И прочие Апостолы должны быть на своих местах.

И прежде всего ещё кое-что.

— …Кто будет править Святой Державой?

Барго должен находиться в месте, куда он вернётся.

Вера должен был вручить ему ответ, который, наконец, нашёл.

Он должен был сказать ему, что больше не является «недостаточным человеком».

Вера произнёс:

— Перестань говорить глупости и займись собой. К тому времени, как я приведу назад Святого Императора, будь добр набраться сил и стоять на ногах.

Отрезав это, Вера обернулся к Рене:

— Святая, я ухожу.

Рене повернула к нему голову.

С выражением большого удовлетворения его эмоциями и словами она благословила и ответила:

— Вернись с ним. С обоими.

— Да. Близнецы, за мной.

— Поняли.

— Марек, пойдём держать ворота.

Три пары шагов удалились.

Каменная дверь ушла в паз с гулким эхом.

Рене послушала затихающие звуки, а затем сказала Тревору:

— Он сильно изменился, да?

Это был вопрос о Вере.

Вопрос с тихой гордостью о том, как прежний зажатый и упрямый Вера переменился.

Тревор некоторое время смотрел на закрытую дверь и ответил:

— …Да, изменился необычайно.

Вера всегда был зациклен на правилах.

И всегда выглядел подавленным.

Удивительно — видеть, как такой Вера теперь прямо выражает свои чувства.

Но удивляло не только это.

Алые глаза Тревора повернулись к Рене.

— И ты очень выросла.

Рене тоже изменилась — настолько, что её уже нельзя было видеть лишь как юную девушку.

Как человек, много сделавший для её обучения, Тревор испытал удовлетворение.

Уголки его губ приподнялись.

Тут вмешалась Аннелиз.

[…Вы все спятили.]

В словах смешались невыразимые чувства — злость и тоска вперемешку.

[Ты ещё можешь улыбаться, выглядя ТАК?]

Аннелиз поняла: никогда ещё ей не было так ненавистно, что она заперта в кукле.

До ярости доводило, что она не может даже щёлкнуть по лбу ученику, которого так любила и ради которого без колебаний отдала бы своё место на всю жизнь, — теперь, когда он в таком состоянии.

— Учитель, вы стали довольно милой, — мягко усмехнулся Тревор.

[Не такой, как ты. Ты стал ещё большим старикашкой, чем я.]

— Да? Я давно не смотрелся в зеркало.

На его добродушное сглаживание её гнева Аннелиз ответила с хрипом в голосе:

[Если ты знал, что всё кончится так, почему не остался рядом со мной? Я бы… —]

…я бы что угодно сделала, чтобы тебя спасти.

Она не смогла договорить.

Ответ уже читался на лице Тревора.

Слегка печальным взглядом он произнёс:

— …Потому я и сбежал. Потому что знал, что вы именно так и поступите.

И продолжил словами, от которых у Аннелиз сжалось сердце:

— Я сбежал, потому что знал: вы из тех, кто пожертвует сотнями, тысячами, чтобы спасти одну мою жизнь — и вам этого будет мало.

Он улыбнулся ей печальной улыбкой.

— Я надеялся, что вы так не сделаете. Но…

Аннелиз не нашла, что возразить.

Внутри у неё всё бурлило.

[…Дурак.]

Глупее — не сыскать.

С ощущением, будто ей вывернули душу, Аннелиз сказала Дженни:

[Дитя, уходим.]

— …Куда?

[Да хоть куда — просто выйдем, слышишь?!]

На её визгливые слова Дженни посмотрела на Тревора.

Потом снова на Аннелиз, кивнула и повернулась к выходу.

Рене, молча слушавшая разговор, сказала Тревору после ухода Дженни:

— У неё и правда скверный характер, да?

— Вспыльчивый, — согласился он.

Рене тихо подумала.

Случайно начавшаяся связь научила её одному: Аннелиз тоже — человек, который любит.

Просто у неё есть своё дорогое, ради чего она пойдёт на всё.

Разумеется, это не отменяет её вины.

Она — владычица башни, возведённой на злодеяниях, и за грехи платить повинна.

«…И всё же».

Судить — не её роль.

Она — не жертва, не родня жертв и не вершитель приговора.

Её роль — переплетать судьбу, чтобы стирать трагедии; и это она должна помнить, чтобы не допускать повторения.

Рене оттолкнула эти мысли.

И сказала Тревору:

— Тревор.

— Да.

— Если я добавлю силу в Печать Запечатывания Демона, другие проснутся?

— …Не знаю. Я и сам не управляю Печатью как следует.

— Понятно. Тогда придётся попробовать.

— Святая…?

Рене вознесла свою божественную силу.

Чисто-белые чудеса наполнили каменную келью.

Глаза Тревора расширились.

Доминион внутри него заговорил.

«Что…»

Впервые Тревор видел, как Рене действительно повелевает своим Доминионом.

Он был потрясён.

Ему в голову пришла мысль: не увидев этого, невозможно описать, насколько невозможным было то, что творила Рене.

Промысл изменился.

Правила, составлявшие пространство и мир, были разобраны.

И начали собираться заново — в ином виде.

Зрачки Тревора дрогнули.

Из полностью высохшего тела внезапно хлынули слёзы.

И пока прекрасное чудо заливало светом каменную комнату, а слёзы спадали с его иссохших щёк,

трое людей открыли глаза.

У ворот Эллии.

Близнецы вспомнили последние слова Веры, когда он уходил:

— Что бы ни случилось, не пускайте их.

Всего несколько слов.

Он не добавил ничего, но близнецы уже подняли алебарды.

Блокировать и защищать.

Это их роль — простое продолжение того, чем они всегда занимались, — значит, нечего колебаться.

Солнце клонится.

Луна уже поднимается в силу.

Близнецы смотрели, как из земляного полотна «прорастают» человеческие силуэты.

— Прямо как растения растут.

— Ага. Чувствуешь себя фермером.

Пока они несли чепуху, обзор залили ростки — копии Алисии, полезшие разом.

Были вещи, которых близнецы не понимали.

Во-первых, что эти копии, не сумевшие прорвать Печать, всё это время были здесь.

Во-вторых, что изначально они ждали именно того момента, когда у ворот останутся одни близнецы.

Разумеется, даже если бы знали, их бы это мало удивило.

— Слишком много розового. В глазах рябит.

— Ага. Но Мареку розовый нравится.

Работа есть работа, и простые головы близнецов были целиком заняты ей.

— Если прорвутся — Вера нас отругает.

— У Веры кулаки больно. С синяком бабы разбегутся. Нельзя пускать.

Близнецы высвободили божественную силу.

Внутри неё Крек спросил:

— Марек, ты думаешь?

— Нет.

— Я тоже. Но надо бы.

Крек, поумнее Марека, задумался.

Тревор ясно говорил о том, что значит стать Апостолом.

О том, что охранять это место — их призвание.

Значит, и им, как Апостолам, следует исполнить откровение.

— Мы должны думать. Должны постичь. И должны защитить.

Три фразы, которые они долбили, пока головы не заболели.

Домашнее задание небес, оставивших их здесь.

Пока Крек обдумывал, как вступить в бой, Марек сказал:

— Неправильно.

Крайне простой Марек поправил слова Крека.

— Наш Бог сказал в другой последовательности. Бог глупый.

— Я не знаю порядок.

— Не «думай, постигай, защищай».

Тум-м!

Марек стукнул алебардой в землю.

— Сначала защищай, потом думай и постигай.

Марек не любил трудных мыслей.

И сложного тоже не любил.

Поэтому он хотел всю себя отдать ближайшей задаче.

Говорят так: истина иной раз раскрывается, когда её выстраивают в самой простой мысли.

Это было удивительное совпадение.

Нежелание Марека «думать» попало точно в сердцевину откровения.

Глаза Крека блеснули.

Он ахнул:

— Марек, ты умный. С сегодняшнего дня ты старший брат.

— Ладно. С сегодняшнего дня я старший брат Марек.

Божественная сила сгущалась.

Двое начали сплетать возможности — их тела, умы и промысл сливались.

Как и всякий Святой Знак и Доминион, они инстинктивно понимали, как пользоваться этой силой.

— Это несложно. Нам просто нужно выстоять.

— Марек хорошо выстаивает. И ночью, и днём.

На них рухнула волна людей.

Бесчисленные трупы в облике Алисии потянулись к двоим.

Две алебарды прочертили воздух.

Крек улыбнулся, а Марек сказал:

— Марек стал популярным.

Марек не думал.

Вера мчался.

Туда, куда вёл инстинкт; туда, откуда поднималась такая убийственная волна, что он дивился, как не чувствовал её раньше.

Эмоции кипели, как никогда.

Желание внутри стало отчаянней прежнего.

«…Ещё не конец».

Он ощущал силу Барго.

И ещё — неописуемо вязкую силу.

Должно быть, Алисии.

Бежа, Вера размышлял.

Даже с его помощью Алисию сразу не одолеть.

Безрассудный наскок может лишь усугубить беду.

Он просчитывал.

Гордясь тем, что в любой ситуации выбирает оптимальное, Вера перебирал всё, чем мог воспользоваться.

И в конце — не столь уж коротких — раздумий

вспомнил то, о чём забывал.

Взор метнулся вперёд.

К большому хребту за тем местом, где бушевала воля к убийству.

Туда, где Барго четырьмя годами ранее свалил Тердана.

Там спал Тердан.

«Посредник Божьей Эры».

Тот, кто сильнее всех сдерживал Алисию.

Летописи Божьей Эры, если вдуматься, далеко не безупречны — но ставить было не на что иное.

Вера обнажил святой меч.

Открыл мир сознания.

Поверх видимого лег мир промысла.

Громоздкие правила, составлявшие горный хребет, навалились на его существование.

Стиснув зубы, Вера выдержал натиск и поднял меч.

Он добавил клятву.

Добавил сознание.

И выплеснул желание и волю — защитить.

В это мгновение физическая дистанция и различия в природе потеряли значение.

Золотая божественная сила, метнувшись на недосягаемую даль, коснулась хребта.

Она пробудила хребет — сущность по имени Тердан.

Сразу после этого…

Бум!

Задрожала земля.