Рука Дженни поднялась.

Сжав воздух, она будто поймала что-то невидимое.

Остальные поняли, что произошло, лишь по сгустку света, вспыхнувшему в её сжатом кулачке.

— Учитель…!

В глазах Дженни затлели огни.

Она сразу ощутила истинную природу света, который держала.

— Вы здесь…!

Шепнув это самой себе, Дженни бережно опустила светящийся сгусток на грудь Ходрика.

Белая корона, парившая над её головой, засияла ещё ярче.

Киииин!

С шипящим звуком свет вспыхнул.

И вместе со звуком засветилась грудь Ходрика.

Наконец всё его тело резко дёрнулось.

Глаза Веры заметно расширились.

Баллак разомкнул до того скрещённые на груди руки.

А в тишине поплыло бормотание Аннелиз:

— Она вернула душу в тело? Нет, расколотую душу так не сшить. Тогда…

Аннелиз продолжила размышлять.

О Короне Поздней Жизни она знала немного, значит, нужно выжать максимум подсказок из происходящего.

Белый свет — вероятно, цвет доминиона Главного Бога, что заключён в короне.

Только что Дженни ухватила, скорее всего, душу Ходрика, уже готовую уйти.

А тело Ходрика шевелится потому, что…

— …Она уменьшила душу.

Насильно сжала сущность Ходрика, распавшуюся на две половины, в одну.

Сократив тем самым её «удельный вес», чтобы удержать его в мире живых.

Аннелиз едко усмехнулась.

«И это сработало?»

Хотелось назвать это чепухой… но — не совсем невозможно.

В конце концов, это доминион Главного Бога:

чудо, способное обернуть в реальность любую возможность.

И это не просто сила Главного Бога.

Корона Поздней Жизни — святыня, созданная Ардейном, который вплёл в неё силы всех девяти богов, живших в нём.

Иными словами, сейчас действовали все принципы, из которых соткан мир.

Аннелиз поняла, зачем Вера и его спутники искали Корону Поздней Жизни — и почему на неё покушалась Алисия.

«…С этой штукой и воскрешение Ардейна — уже не пустые слова».

Эта вещь ни при каких обстоятельствах не должна попасть к Алисии.

Оставался лишь вопрос: почему Малеус, владея короной, не пытался воскресить Ардейна?

Пока мысли Аннелиз клубились, Ходрик застонал:

— …М-м.

— Учитель!

Дженни с сияющей улыбкой повисла у него на груди.

Ходрик, с лязгом приподняв голову, увидел распластанную на нём Дженни, стоящего рядом Веру и чуть сзади Баллака.

— …Юная леди? Сударь? Что, чёрт возьми, происходит?

В голосе — сплошное недоумение.

И неудивительно: едва оказавшись на холме, он потерял себя, затем умер — и вот вернулся. Как тут не быть в смятении?

На рассеянный вопрос Ходрика из глаз Дженни брызнули слёзы.

Вера опустился на колено, схватил Ходрика за плечи — на лице явственное облегчение.

— Слава Богу…

— Гм? Постойте, прежде всего объясните…

— Я так рад…

— Эм…

Ходрик почесал шлем.

Другой рукой стал гладить по спине громко разрыдавшуюся Дженни.

Белая корона, висевшая над её головой, уже исчезла.

Что же произошло, Ходрик узнал по дороге к замку — из возбуждённой тараторки Баллака.

У входа в замок.

Вернувшись после того, что иначе как чудом не назовёшь, Ходрик всё-таки уговорил Дженни, не отходившую от него ни на шаг, зайти внутрь. Оставшись с Верой один на один, он заговорил:

— …Спасибо.

Вера взглянул на него.

Ходрик поклонился.

— Хоть вы и не исполнили мою просьбу в точности, в итоге моя «жизнь» сохранена, а юной леди не придётся горевать. Считаю, благодарность уместна.

Веру обдало волной неловкости; он поднял ладонь, останавливая поклон:

— Нет. Я не заслужил благодарности.

Это была не скромность.

Он и правда так думал.

— …Я хочу извиниться. Взять Дженни с собой — было моим эгоизмом. Понимая риск, я действовал опрометчиво — лишь бы никого не потерять.

Так и было.

Не пробуди он ментальную энергию и проиграй там Ходрику — следующей, несомненно, стала бы Дженни.

Аннелиз — кукла, не способная даже крупицу магии поднять; Баллак — боец, что скорее умрёт стоя, чем отступит. Оглядываясь, момент был и впрямь опасный.

— Но вы ведь справились, сударь.

Ходрик выпрямился.

Лица у него не было, да и шлем скрывал выражение, но Вера чувствовал: сейчас Ходрик улыбается.

— Вы, наконец, пробудили ментальную энергию. А тем, что взяли юную леди с собой, вы спасли и её сердце, и моё существование. Значит, вы сделали лучший выбор.

Тело Веры чуть оцепенело.

На лице проступила неловкость; взгляд поник.

…

Непривычное ощущение распирало изнутри.

Искренняя благодарность — всё ещё слишком чуждая вещь; он не знал, как на неё ответить.

Ходрик хмыкнул и перевёл разговор:

— Итак, какой ответ вы в итоге нашли? Намекнёте?

Это была забота — выручить Веру из смущения.

От чего Веру накрыло ещё сильнее.

— Хм?

— …Нашёл.

Щёки Веры едва порозовели.

Смущение стало в разы явственнее.

Сказать Ходрику, что ответ — «любовь», для Веры было почти непосильно.

Одно только слово заставляло кожу стягиваться мурашками; пальцы сами сворачивались.

Он на миг уставился в сторону, глубоко вздохнул и выдавил:

— …Прошу прощения.

По этому смущённому лицу и уклончивому ответу Ходрик примерно понял, к какому выводу пришёл Вера.

За время совместных тренировок он успел разглядеть, что это за человек.

— О-о…

Лёгонький стук доспеха — Ходрик кивнул.

Подошёл, хлопнул Веру по плечу:

— …Понимаю. Удачи.

И, вскинув большой палец, отправил того в окончательный ступор.

Закончив разговор с Ходриком, Вера направился прямиком в приёмную, где была Рене.

И это естественно.

Ведь именно Рене тревожилась о нём больше всех.

Именно Рене, пряча собственную тревогу, подбадривала его.

Идти сначала куда-то ещё — было бы непростительным неуважением к ней.

Нужно распахнуть дверь, сразу же предстать пред Рене.

Сказать, что вернулся, и рассказать, что он вынес из этого боя.

…Так и следовало поступить, но это оказалось трудно.

Вера не открыл дверь.

Точнее — не смог.

Застыл у порога, продолжая биться в сомнениях.

Не по какой-то иной причине.

Лишь из-за чувств, с которыми он наконец до конца столкнулся.

Теперь, когда он понял, что любит Рене, он не знал, как ей показаться на глаза.

В голове бушевала буря.

То и дело вспыхивали сценки — что сказать сейчас, как ответит Рене.

«Я вернулся. Я здесь. Я пришёл».

Все три звучали слишком скованно.

«Я… вернулся…»

Сжатый кулак.

Мысль показалась совсем уж кривой.

«…Чёрт».

Будто уже переживал подобное не раз — а вспомнить, что тогда говорил, не мог.

То, что раньше делалось невзначай, вдруг стало трудным.

Зрачки дрожали, как от землетрясения.

Столкнулись два порыва: скорее войти — и «а что дальше?»

И чем дольше тянулся этот внутренний спор…

Хлоп!

Дверь распахнулась изнутри.

У Веры перехватило дыхание.

Он резко дёрнулся.

Перед ним стояла Рене — в дверном проёме, с чуть обиженным лицом.

— Как ты…

Как она поняла, что он тут?

Не успев договорить, Вера увидел, как Рене слегка взмахнула посохом.

— Ты забыл, что он умеет? Я ощутила чьё-то присутствие и решила воспользоваться.

Верe стало тоскливо.

«…Проклятый посох.»

Зачем же ему функция, из-за которой даже подумать толком нельзя?

И всё-таки он поспешил подобрать слова.

…Поспешил — и не смог.

Мысли рассыпались.

Ранее, чем он нашёл фразу, заговорила Рене:

— …Почему ты не входишь?

Вопрос прозвучал с заминкой.

И злость в нём слышалась, и тревога.

И только тут Вера понял свою ошибку.

Пустота зазвенела в голове.

Кулаки сжались.

Отказавшись выискивать удобную формулировку, он опустил голову и честно признался:

— …Прошу прощения. Я… задумался, как сказать, что вернулся, — не мог подобрать слов.

— Думал слишком долго.

— Виноват…

— И опоздал.

…

Вера закрыл рот.

Не потому что сказать нечего.

Он поднял взгляд — и увидел, как на лице Рене залегли складочки, будто она вот-вот расплачется.

Между ними повисла тишина.

В этой тишине Рене прикусила губу… и раскрыла объятия.

— Ты заставил меня волноваться. Обними меня.

Склоняя голову, она произнесла это.

Вера заметил, что её мочки ушей покраснели.

Покраснели не от смущения из-за «выпрошенного», а от сдержанных слёз.

Он мог так судить потому, что знал: Рене не из тех, кто стыдится желаний.

Сердце Веры сжалось, глядя на эту неожиданно уязвимую Рене.

Он шагнул вперёд и аккуратно, скованно обнял её.

Рене обхватила его за талию.

— Я знала, что ты победишь.

— Да. Я бесконечно благодарен за твою веру.

— Сидела и думала, как тебя позлить, когда вернёшься.

— …Да.

— Тебе неловко? Стыдно?

…

Вера держал объятие, не решаясь похлопать её по спине.

Казалось: добавь он ещё движение — и Рене расплачется.

У Рене сильная гордость.

Она говорит так, потому что не хочет плакать.

Значит, правильно — молчать, чтобы не дать ей заплакать.

— Вера, ты противный.

Тюк — лбом она упёрлась ему в грудь.

И вновь стихла.

Спустя ещё миг Рене заговорила:

— …Ты хорошо потрудился.

На этих словах выражение Веры на секунду дрогнуло.

— …Да.

И он обнял Рене чуточку крепче.

А клятва, выжженная на его душе, стала излучать тёплую силу.

Глядя на макушку Рене и чувствуя, как тепло разливается изнутри, Вера подумал:

Он слишком долго заставлял её ждать, борясь с собственными чувствами.

Пора закончить это ожидание.