Перевод: Энди

※※※※※※※※※※※

— …!!

Момент пробуждения не поддавался осознанию.

Звон в ушах, будто прямо над головой не прекращаясь хлестал ливень; перед глазами попеременно вспыхивали красные и белые пятна; мир был искажён и до тошноты накренился.

Чувствительности в конечностях не было, а от боли, словно выкручивающей все внутренности, из горла рвался немыслимо громкий вопль.

Он извивался, дёргался, его тело не слушалось, и всеми доступными частями он пытался обратить в разрушение тот непонятный, бурлящий в груди яростный порыв.

Что происходит — совершенно непонятно.

Куда делась боль? Почему сознание такое мутное? Куда исчезли раны, так терзавшие всё его тело? Кровь уходит, жизнь уходит, он умирает.

Не хочу умирать. Не хочу умирать, не хочу умирать, не хочу умирать, не хочу умирать, не хочу умирать, не хочу умирать, не хочу умирать, не хочу умирать, не хочу умирать.

Ненавижу всё: боль, муку, страдание, печаль, страх.

Хочется оттолкнуть всё это, но ничего другого в пределах досягаемости нет. И потому, поддавшись порыву, он пытается защитить своё сердце, как попало колотя, давя, разрывая, отбрасывая, избавляясь от этих негативных чувств.

— ...!

Что-то слышно. Чей-то голос.

Сквозь звериный рёв прорывается чей-то отчаянный, молящий голос.

Смысл не доходит. Смысла не понять. Смысл не хочется понимать.

Слушать бесполезно. Услышав, он лишь снова поранится. От того, что он услышит, ничего не изменится. Даже если он услышит, ничего не изменится.

Но постепенно, очень медленно, краски мира начинают проясняться.

Кровь приливает к кончикам пальцев рук и ног, ощущения от бушующего тела наконец-то правильно передаются по нервам.

Руки, которыми он так неистово размахивал, должно быть, много раз ударялись обо что-то твёрдое: ногти сломаны, тыльные стороны ладоней рассечены, и, похоже, сильно кровоточили.

Острая боль пронзает мозг, и вопли чуть-чуть стихают.

И тут он замечает: за его болящую правую руку, повыше локтя, цепляется что-то тёплое, обхватив её.

Похожее ощущение было и на ногах. Обе ноги, которые он раз за разом заносил, чтобы ударить о пол, были прижаты сверху чем-то небольшим, обездвиживающим их.

Взгляд снова обретает краски. Перед глазами — знакомый белый потолок, который он видел уже не раз.

По тому, как затекла спина и снова начала циркулировать кровь, он понял, что лежит на спине. Мягкое ощущение исходило от кровати; он спал, раскинув руки и ноги.

И те, кто, рискуя собой, удерживали его буйные руки и ноги, были…

— Гость, гость, вы уже успокоились?

— Гость, гость, с ума сходить закончили?

В тот миг, как два знакомых голоса достигли его ушей, мозг Субару отключился, оставив ему лишь один выбор — кричать.

△▼△▼△▼△

Утро первого дня в поместье Розвааля, четвёртого по счёту для Субару, началось самым ужасным из всех возможных способов.

Субару уже шесть раз умирал и возвращался в этом мире.

Каждая смерть была не из лёгких, и каждый раз он испытывал муку от того, что всё обретённое вновь ускользало из его рук.

К боли и страданиям невозможно привыкнуть, а чувство опустошённости и утраты, охватывающее его при каждом возвращении, — не то, чем можно с кем-то поделиться.

И всё же, стиснув зубы, Субару изо всех сил старался смотреть вперёд и жить. Он твёрдо решил не сдаваться, не падать духом.

Но этот раз не шёл ни в какое сравнение с предыдущими.

Чувство утраты, опустошённость, боль, страдание — всё это терзало душу тем глубже и острее, чем крепче были узы, связывавшие его с минувшими днями.

Он не мог подняться. Не было сил даже попытаться.

Не было даже причины, ради которой стоило бы подняться.

Таково было его состояние.

— Вот и всё. Рана должна была зажить, но всё равно, не делай резких движений, хорошо? Если вдруг опять пойдёт кровь, сразу зови.

Сказала, улыбаясь, девушка, сидевшая на стуле у кровати и нежно поглаживавшая тыльную сторону его правой руки.

Её серебряные волосы были собраны в хвост, а ладонь окутывало слабое голубое сияние. Это была Эмилия.

Сразу после пробуждения Субару так буйствовал, что рассёк себе руку, и прибежавшая Эмилия как раз лечила его своей магией.

В комнате были только они.

Две другие, бывшие там в момент его пробуждения, увидев непотребное состояние Субару сразу после того, как он их заметил, поклонились и исчезли.

— Я говорила с Рам и Рем… Ты им что-то ужасное сказал, да?

Услышав имена, которые он не хотел слышать, Субару дёрнулся и вскинул голову.

Эмилия слегка округлила глаза от его чрезмерной реакции, но, увидев волнение на лице Субару, поджала губы и сказала: — Они так расстроились, думали, вдруг сделали что-то невежливое, что для них редкость. Когда увидишь их в следующий раз, скажи им что-нибудь, хорошо?

— Что-то невежливое, значит. Нет, ничего такого не было… Между мной и ими… ничего не было.

Его голос, какой-то безразличный и осипший, хранил отголоски злобы, отчего красивые брови Эмилии слегка нахмурились.

Видя это, Субару не произнёс ни извинений, ни слов утешения.

Вместо этого с его губ сорвался вопрос, в котором не было даже сарказма.

— Слушай, Эмилия-тан… ты… не считаешь меня помехой?

— Ух, опять «-тан», ну ты даёшь…

На мгновение Эмилия, как обычно, сделала вид, что ей не нравится такое обращение, но сам Субару задавал вопрос совершенно серьёзно.

Она немного помолчала, а затем, предварив ответ словом «Вообще-то», подняла палец: — Конечно, я не считаю тебя помехой! К тому же, Субару, ты ведь спас мне жизнь. Если мой спаситель просто исчезнет, не дав мне отплатить за добро, мне потом будут сниться кошмары. Так что, даже если это просто моё упрямство, мне будет очень плохо, если ты уйдёшь, пока я не отблагодарю тебя как следует.

Эмилия выпалила это на одном дыхании, словно пытаясь скрыть какие-то свои чувства.

Внимательно слушая, Субару следил за каждым её движением. Нет ли в её словах лжи? Не скрывает ли она что-то своим поведением, жестами?

— Ох, чёрт, серьёзно…?

Осознав, что смотрит на неё с подозрением, Субару не смог скрыть разочарования и отвращения к самому себе и тихо пробормотал.

Ведь только что Эмилия сама сказала: если он не может даже в спасителе видеть спасителя, это уже самый низкий поступок.

Эмилия должна была быть для Субару оазисом в этом чужом мире, где ему не на кого было положиться, единственным человеком, которому он мог доверить свою душу.

Те, к кому он мог бы, пусть и не в такой степени, испытывать подобные чувства, теперь безжалостно исчезли из его жизни.

Если теперь он утратит даже абсолютное доверие к ней, это будет означать для Субару лишь одно: брести в кромешной тьме на ощупь.

Внезапно ему в голову пришла мысль.

Если бы только он мог доверить именно ей то отчаяние, что заполнило его грудь, рассказать о ситуации, с которой он сталкивался снова и снова, начиная всё заново и бросая вызов раз за разом.

Если подумать, Субару до сих пор пытался в одиночку справиться со всеми смертельными опасностями, что подстерегали его.

Но ситуация стала крайне тяжёлой, дойдя до точки, где ни движение вперёд, ни отступление назад не сулили Субару лёгкого выбора.

Тогда, быть может, довериться третьему лицу — надёжному человеку — и попросить о помощи и есть тот самый блестящий ход, который приведёт к наилучшему исходу?

Словно туман рассеялся, чувства тревоги и растерянности, застилавшие разум Субару, улетучились.

Стоило ему это осознать, как этот вариант показался настолько естественным и убедительным, что он не мог понять, почему до сих пор исключал его из возможных.

— Эмилия-тан, я хочу тебе кое-что рассказать.

Понизив голос, Субару повернулся к Эмилии.

Она, должно быть, почувствовала перемену в атмосфере. На встревоженном лице Эмилии отразилось напряжение, она выпрямилась на стуле и посмотрела ему прямо в глаза.

Глядя на своё отражение в её аметистовых глазах, Субару медленно начал подбирать первые слова.

С чего начать? С «Посмертного Возвращения»? Или, может, с самого начала откровенно рассказать о том, что он вообще не из этого мира?

Его рассказ, скорее всего, высмеют, и очень велика вероятность, что его примут за шутку. И всё же, может, хотя бы она не отмахнётся от его серьёзной мольбы?

Эта надежда, это ожидание — вот всё, что сейчас поддерживало Субару.

Начну с «Посмертного Возвращения». А потом, попрошу, если она сможет, помочь мне.

Стыдясь своего ничтожества — снова просить о помощи ту, кто уже оказал ему услугу, — Субару, затаив дыхание, приготовился произнести первые слова. С этого момента ситуация должна была сдвинуться с мёртвой точки.

Свет в конце тоннеля для ситуации, которая казалась совершенно запутанной и безнадёжной, от которой он уже готов был отказаться, — должен был открыться именно здесь.

Так он думал.

— ...

В тот самый миг, когда он решил облечь это в слова, издать звук, — это случилось.

Странное чувство. Из-за него Субару в замешательстве запнулся на первом же слове.

Он подумал: «Что-то не так», — и тут же понял причину.

Звук.

Он исчез.

Из мира внезапно пропали все звуки. Ещё мгновение назад он слышал бешеное биение собственного сердца. Тихое дыхание Эмилии напротив. Едва уловимый шёпот утреннего ветерка, проникавшего в комнату через приоткрытое окно и придававшего тишине свои оттенки.

Всё это полностью исчезло из мира.

Беззвучный мир — изолированное пространство, настолько, что даже слово «тишина» было недостаточно, чтобы описать это. Абсолютное, беспрекословное безмолвие, в котором исчез даже звон в ушах, и нельзя было расслышать даже ток крови в собственных жилах.

Одно лишь это заставило дрожь пробежать по всему его телу, а невыносимое, тошнотворное чувство будто взбунтовалось и перевернуло все внутренности.

И это было лишь началом странностей.

Что… это?

В мире, где исчезли звуки, следом исчезло и всякое движение.

Время растянулось, мгновение стало вечностью, а следующая секунда оказалась где-то далеко за горизонтом времени.

Перед глазами Эмилия застыла с тем же серьёзным выражением лица. Её веки не дрогнули, губы остались плотно сжаты.

Застывшая в своей величественной позе, Эмилия, казалось, навсегда отложила следующее движение. То же касалось и Субару; те слова, которые он собирался произнести, в таком состоянии никогда бы не достигли никого.

Звук исчез, время остановилось, и его заветное желание стало недостижимым.

Неожиданно произошло нечто непостижимое. Тело, будто лишённое нервных импульсов, не могло шевельнуться ни на йоту, и Субару, охваченный смятением, мог лишь продолжать лихорадочно думать.

Непостижимо. Непостижимо. Непостижимо. Непостижимо. Непостижимо…

Почему это произошло? У него не было даже душевных сил, чтобы попытаться предположить.

Всё, что он мог, — это мысленно вопить от отчаяния, словно раздавленный волнами непостижимого, накатывавшими одна за другой.

И вот, конец этому ощущению явился так же внезапно.

Что это?

Сомнение пронеслось в его мозгу, и Субару мысленно склонил голову набок.

Там, куда был устремлён его взгляд, в застывшем, неподвижном поле зрения, оно возникло словно из ниоткуда.

Чёрная дымка. Для Субару, лишённого даже возможности моргнуть, её появление было поистине внезапным.

Оно парило там, словно вторгаясь в его сознание.

Но ещё более странным было то, что только эта чёрная дымка медленно меняла форму.

В мире, где всё застыло, лишь чёрная дымка медленно меняла очертания. Масса дымки, которую можно было бы удержать в сложенных ладонях, постепенно становилась всё чётче, и примерно через десять с небольшим секунд по ощущаемому времени наконец обрела свою окончательную форму.

Ему показалось, что это… чёрная ладонь.

Изменившая форму дымка приняла вид руки.

Парящая чёрная рука, с пятью пальцами, длиной примерно до локтя.

И она, словно что-то проверяя, дрогнула кончиками пальцев, а затем с явным намерением устремилась к Субару.

Бессильный что-либо предпринять, он провожал её взглядом и невольно затаил дыхание, ощущая это лишь инстинктивно.

Чёрные пальцы, словно не встречая преград, скользнули ему в грудь. И Субару отчётливо ощутил, как они коснулись его внутренних органов.

Коснувшись внутренностей, погладив рёбра, ладонь продвинулась глубже, и наконец её пальцы достигли самого важного органа в человеческом теле.

С-стой.

Беззвучный крик. Непокорное тело. Не в силах шевельнуться, не понимая намерений чёрной ладони, Субару был охвачен ужасом, пронзившим всё его существо.

Серьёзно, ни фига не смешно…

Прежде чем он успел додумать эту мысль, удар потряс само его существо до основания.

Кто-нибудь может объяснить, почему так больно, когда повреждают внутренние органы? Ответ прост: об этом не нужно даже думать, достаточно одного этого факта.

В тот миг для невыносимой боли, обрушившейся на Субару, не требовалось никаких объяснений.

Просто, безжалостно, боль от того, что его сердце беспощадно сжимают, продолжала терзать его.

Он не мог кричать. Ему было запрещено даже дрожать от боли.

Не имея способа обмануть боль, кто, кроме него в этот момент, мог бы понять боль от того, что ощущаешь только боль?

Там была лишь мука. И она принесла с собой нечто большее, чем просто муку, оставив Субару драгоценное до слёз предостережение.

Боль разрывала само существо Субару на части, его сознание исказилось, будто с ним грубо обошлись, а мысли были искромсаны так, что он не мог даже вспомнить их первоначальный облик…

— Субару?

— А?

— Ты в порядке? Ты вдруг замолчал, я так волнуюсь.

Положив руку ему на колено, сребровласая красавица смотрела на Субару глазами, полными тревоги.

В тот миг, как он это осознал, он выдохнул с облегчением. Затем он убедился, что пальцы слушаются его воли, и, помедлив, прикоснулся к своей груди, ощутив снаружи, как спокойно бьётся его сердце.

Тело двигается. Голос есть. В сердце тоже нет никакой боли.

Но страх… страх запечатлелся в нём.

Кончики пальцев дрожали, голос отказывался выходить наружу, тело сжалось от ужаса.

Та истина, что оно принесло, в той же мере, в какой возникла надежда, повергла Субару в отчаяние.

Стоило ему лишь на миг подумать о том, чтобы снова собрать всё мужество и бросить ему вызов, как перед глазами промелькнула иллюзия — чёрная дымка.

И Субару наконец пришлось признать.

Субару, словно сдавшись нахлынувшему отчаянию, закрыл лицо ладонями и съёжился на кровати. Эмилия, с растерянным выражением лица, открыла рот:

— Ч-что случилось? Ты с недавних пор очень странный. Если что-то есть…

— У меня есть… одна просьба.

Перебив её встревоженный голос, Субару выставил ладонь в её сторону.

Он не мог поднять лица. Наверняка у него ужасное выражение. Если бы он посмотрел на неё в таком состоянии, он не мог бы поручиться за то, что не сболтнёт.

Собрав всё своё самообладание, Субару выдавил из себя лишь одну фразу.

Слова, которые он собирался сказать, чувства, которыми хотел поделиться, страсть, которую так искренне желал излить, — всё это он отбросил.

— Эмилия-тан.

— Д-да. Говори, что угодно.

— Не… не приближайся ко мне.

Безвольно произнеся лишь это, он рухнул на кровать, даже не взглянув на её реакцию.

Его ладонь бессознательно коснулась груди, и, ощущая сквозь тонкую кожу биение сердца под ней, Субару отчётливо осознал навязанную ему реальность.

Рассказывать… запрещено.

Он обрёчен бороться в одиночку.