※ ※ ※ ※ ※ ※ ※ ※ ※ ※ ※ ※ ※ ※

Перевод/редактура: Винсент

…Мейли Портрут.

Субару был ошеломлён словами Эмилии, которая неотрывно смотрела на корешок книги. Он широко раскрыл глаза и вперился взглядом в переплёт. Различить написанные там символы он не мог.

Однако у Эмилии не было причин бесцельно выбивать юношу из колеи прямо здесь и сейчас.

А значит, то, что на этой книге — «Книге Мёртвых» — было начертано имя Мейли, было неоспоримым фактом.

Лицо Субару напряглось, он потерял дар речи, а по спине потекли капли холодного пота. Внутри черепа мозг отчаянно кричал лишь одно слово — «Почему?». Только оно.

Почему имя Мейли здесь? Почему это хранилище записей о мёртвых так быстро сделало её книгу? Почему среди такого огромного количества книг так легко нашлась именно её книга? Почему это случилось в тот самый миг, когда Субару захотел довериться Эмилии и остальным в Башне? Почему судьба так безжалостна к Нацуки Субару? Почему, почему, почему, почему, почему, почему, почему, почему, почему, почему, почему, почему, почему, почему, почему, почему, почему, почему, почему, почему, почему, почему, почему, почему, почему, почему, почему, почему, почему, почему, почему, почему, почему, почему, почему…

— Беатрис, а ты открывала книгу?

Хотя его голова была забита бесчисленными «почему», эти слова на удивление чётко достигли его барабанных перепонок. Вскинув голову, Субару увидел, что этот вопрос задала Эмилия.

Не сводя глаз с корешка книги, всё ещё стоявшей на полке, она обратилась к девочке.

Насколько он понял, обнаруженные в этой библиотеке «Книги Мёртвых» обладали свойством передавать воспоминания умершего тому, кто их раскрывал, если читатель был знаком с покойным при жизни.

Довольно пугающая сила для волшебной книги, но проблема сейчас была не столько в этой сказочной стороне дела, сколько в более приземлённом вопросе.

Если можно увидеть воспоминания Мейли при жизни, значит, можно увидеть и её последние мгновения жизни.

А это, в свою очередь, означало, что станет известен ответ на вопрос: кто её задушил.

Учитывая обстоятельства, Субару не сомневался, что именно его руки убили Мейли, и что исполнителем был «Нацуки Субару».

Однако разницу между ними мог понять лишь сам он. Воспоминания, служившие своего рода записью с места преступления, как с камеры наблюдения, вряд ли могли передать это различие. Тем более что Субару этого цикла скрывал от Эмилии и остальных свою потерю памяти.

Его преступление станет явным из воспоминаний, и после этого он признается в амнезии. Такая спонтанная выходка со стороны другого человека показалась бы неумелой отговоркой.

Естественно, Эмилия и остальные подумают о Субару то же самое.

Если бы только Беатрис успела заранее просмотреть воспоминания Мейли до и после её смерти…

— Ещё не проверяла, я полагаю.

— …! П-правда?

— Конечно, в самом деле. С подобным нужно обращаться очень осторожно. Прежде всего, мы даже не знаем, точно ли это книга той самой Мейли, которую мы знаем. Если это действительно её книга…

— Мейли в этой Башне… Ужас! Нужно её искать!

Изменившись в лице, Эмилия уже была готова сорваться с места, услышав слова Беатрис. Однако та преградила ей путь и покачала головой.

— Погоди, я полагаю! Если это правда её книга, то спешить с поисками бессмысленно. Раз книга появилась здесь, значит… ну, ты понимаешь, в самом деле.

— …Поэтому Рам и ищет нас с Юлиусом и остальными?

— Если по пути она встретит Мейли, которая будет вести себя как ни в чём не бывало, то всё это окажется лишь моей ошибкой, я полагаю.

Под влиянием спокойных доводов Беатрис пыл Эмилии постепенно угас. Тем не менее, с лицом, полным неисчезающей тревоги, она молитвенно сложила руки на груди.

Словно цепляясь за надежду, что книга на полке принадлежала не Мейли, а кому-то с таким же именем.

…И Нацуки Субару знал, что эта надежда тщетна.

Наблюдая за разговором Эмилии и Беатрис краем глаза, юноша отчаянно пытался соображать.

Мысли крутились вихрем, и большая их часть была посвящена тому, как выбраться из этой передряги и сохранить правду в тайне.

Как он уже просчитал ранее, Эмилии и остальным нельзя видеть эти воспоминания. То, что Беатрис их ещё не видела, было удачей, но это лишь вопрос времени.

Смерть Мейли была фактом, она не появится в Библиотеке как ни в чём не бывало. А значит, возможность проверить «Книгу Мёртвых» непременно представится. И очень скоро.

Если они увидят книгу, Субару подвергнется их осуждению.

Значит, нужно как-то избавиться от книги Мейли? …Нет, этого исхода хотелось бы избежать.

Ситуация делала это крайне затруднительным, но ещё большей проблемой были чувства Субару — он и сам был сильно заинтересован в содержании книги.

Сейчас он был уверен, что Мейли убил «Нацуки Субару». Заглянув в её записи, он смог бы его наконец увидеть… этого «Нацуки Субару».

Увидеть своего — или, возможно, таящегося внутри — в буквальном смысле скрытого «врага».

Если это возможно, положение Субару сильно изменится. По крайней мере, он сможет собраться с духом.

Поэтому нужен способ, чтобы Эмилия и остальные не прочитали книгу здесь и сейчас, а доступ к её содержанию получил только он…

— Чего-то вы шумно звали, что стряслось~с?

— Шаула, ты пришла.

Пока он размышлял, в Библиотеке «Тайгеты» возникла Шаула.

Склонив голову набок и тряхнув чёрными волосами, она была встречена Эмилией и Беатрис, а затем заметила Субару в глубине Библиотеки и помахала ему рукой.

В этот миг её появление наложилось на воспоминание о том, как Мейли вошла утром в столовую, и Субару отвернулся, подавляя подступившую тошноту.

— Оё, Мастер такой холодный~с. А ведь совсем недавно мы так страстно проводили время вместе~с.

— Мне любопытно, что произошло между тобой и Субару, но это потом, я полагаю. Ты где-нибудь видела Мейли? Говори, ты ведь с ней ладила.

— Малявку… э-э, Номер Два~с? Хм-м, давненько её не видела, — ответила она, разведя руками. — После утреннего завтрака — не знаю~с, — затем она приложила руку к щеке и наклонила голову: — С ней что-то случилось~с?

Услышав вопрос, Эмилия обеспокоенно опустила глаза:

— Вообще-то, в Библиотеке нашлась книга с именем Мейли. Мы ещё не смотрели внутрь, но прежде хотели убедиться, что она в порядке…

— А-а, понятно. Номер Два померла? Трудно представить~с, но способов умереть полно, так что всякое бывает~с, — высказала Шаула своё безразличное мнение о жизни и смерти, совершенно не считаясь с явно страдающей Эмилией.

— …!

— …Ты.

От её слов сереброволосая девушка побледнела, а Беатрис, похоже, разозлилась и гневно посмотрела на Шаулу. Однако она никак не отреагировала и продолжила:

— Так где эта книга~с? Если быстро глянуть внутрь, может, узнаем, где и как померла Номер Два~с.

— Д-да хватит уже! Ты с самого начала только так и говоришь… — не выдержал и вмешался Субару, не в силах больше слушать подобные грубости. В её словах сейчас совершенно не было присущего людям тепла.

Хотя и мысли самого юноши до этого момента Эмилии лучше было не слышать, у него хватало такта не произносить их вслух. У Шаулы же этого такта совсем не было…

— Не сердись, Мастер. Я не со зла~с! Но-но, раз уж книга есть, разве не так и надо поступить~с?

— Это… По крайней мере, когда все соберутся…

— Зачем так тянуть~с, если можно прочитать книгу и всё узнать сразу? Если Номер Один волнуется о том, что может случиться…

Шаула наступала на запинавшегося Субару, и его возражения теряли силу. Она бросила быстрый взгляд на Беатрис, затем прервалась и снова посмотрела на него. И с обезоруживающе невинным лицом продолжила:

— …Мастеру стоит прочитать книгу~с. …Когда мы нашли эту Библиотеку, Мастер и тот другой красавчик уже успели по одной книге опробовать, ведь так~с? И ничего страшного же не произошло … видите~с?

Покачнув пышной грудью, Шаула шагнула вперёд и приблизила своё лицо так, что Субару почувствовал её дыхание. Он затаил дыхание от её предложения, и его мозг снова заработал.

Предложение Шаулы, как это ни удивительно для неё, было разумным.

Да, было неизвестно, какое дурное влияние «Книга Мёртвых» оказывает на читателя, но, по крайней мере, уже два человека её испытали. Попытаться стоило.

Конечно, существовала вероятность, что именно этот опыт лишил Субару памяти и разделил «Нацуки Субару» и его нынешнего, но в таком случае и с Юлиусом должно было бы произойти что-то странное. Подозревать, что он, как и Субару, скрывает потерю памяти, было бы уже слишком большим домыслом.

Связи между «Книгой Мёртвых» и потерей памяти нет.

Учитывая обстоятельства, к такому выводу можно было прийти. А значит, это предложение было как нельзя кстати…

— …Да, в словах Шаулы есть доля правды.

— …Субару, ты правда это сделаешь, я полагаю? Она ведь та, с кем ты даже делил трапезу.

Если он воспользуется словами Шаулы, то сможет преодолеть первое препятствие.

Субару скрыл свои истинные мотивы — стать первым и последним читателем «Книги Мёртвых» Мейли, но его доводы были прерваны искренним беспокойством Беатрис. Ведь она волновалась о его душевном состоянии и обратилась сейчас к нему именно поэтому.

До сих пор мертвецы, которых «Нацуки Субару» видел здесь, были, по сути, малознакомыми людьми, но с Мейли всё было иначе.

Она была своего рода товарищем по оружию, с которым они путешествовали, разговаривали и делили трапезу.

Беатрис беспокоилась о том, какие душевные раны он получит, увидев её «смерть».

— Всё в порядке, успокойся. Как сказала Шаула, я самый подходящий кандидат.

Субару кивнул, стараясь выглядеть серьёзным в ответ на беспокойство Беатрис.

Конечно, чтение записей о смерти знакомого человека с большой вероятностью могло повредить психику. Добрый человек, возможно, не выдержал бы.

…Но это не так. Совсем не так.

Для нынешнего Субару Мейли вовсе не была товарищем, с которым он путешествовал, разговаривал и делил трапезу. Он всего несколько часов вёл себя так, будто знал её, пару-тройку раз завтракал вместе, и её присутствие даже немного спасало его душу, но это были все их отношения.

Всего лишь почти незнакомая девочка. …Её смерть не оставит на его душе никаких шрамов.

— Я всё равно против. Если уж так нужно, то пусть не Субару, а я…

— Если Эмилия предлагает посмотреть, то я против, я полагаю. Если кто-то должен это сделать… как ни прискорбно, Субару или Юлиус — самый безопасный вариант, в самом деле. Хотя, судя по состоянию Юлиуса сегодня утром, его тоже хочется исключить из кандидатов.

— И Беатрис туда же…

Девочка заставила Эмилию замолчать с помощью логики, хотя та и продолжала упорствовать из-за своих чувств. По крайней мере, Беатрис, похоже, решила уважать волю юноши. Однако Эмилия тоже видела его недавнее, прямо скажем, сомнительно состояние.

Поэтому Субару кивнул, глядя в её иссиня-фиолетовые глаза, полные неисчезающего беспокойства.

—Я посмотрю. Эй, может, это просто недоразумение, и когда я с энтузиазмом примусь за чтение, ничего не произойдёт?

— …Если что-то случится, я немедленно оттащу тебя от книги. За волосы схвачу.

— Было бы приятнее, если бы ты мягко потрясла меня за плечо или окликнула.

Если Эмилия со всей своей нечеловеческой силой дёрнет его за волосы, на затылке Субару останется вечная пустошь. Ответив этой неуместной шуткой, юноша направился к книжной полке.

Книга Мейли по-прежнему стояла на своём месте, излучая странное ощущение. Когда он увидел её впервые, она казалась совершенно обычной, но стоило узнать, чьё имя на ней написано, как атмосфера тут же изменилась. Человеческое восприятие — вещь крайне ненадёжная.

И чтобы исследовать своё собственное ненадёжное «я», Субару взял книгу в руки.

Позади послышались вздохи Эмилии и Беатрис. А Шаула лишь беззаботно наблюдала за решением юноши, заложив руки за голову.

Чувствуя на себе их взгляды, Субару глубоко вздохнул, положил руку на обложку толстой, как словарь, книги и…

— …Начинаю.

Пробормотав это словно для самого себя, он открыл книгу — и сознание погрузилось во тьму.

△▼△▼△▼△

…Когда она осознала своё начало, у неё не было ничего.

Вокруг — ни души: ни мужчин, ни женщин, ни взрослых, ни детей, ни стариков, ни младенцев — никого.

В тёмном-тёмном, чёрном-чёрном лесу она была одна, совсем одна.

Умение стоять и ходить, говорить и общаться, плакать и кричать, чтобы выжить, — всё это было ей недоступно, все эти навыки словно канули в небытие.

Не зная слов, она не умела скорбеть.

Не умея ходить, она не умела сопротивляться.

Не зная, как жить, она не могла постичь и причину умирать.

Потому у неё, совсем ещё девчонки, не было никакого выбора. Её жизнь, лишённая смысла рождения или смерти, должна была вот-вот оборваться в клыках зверя.

Злобного, уродливого чудища-убийцы с рогом на лбу, движимого лишь слепой, свирепой жаждой крови…

Почему его клыки не сомкнулись на её горле? Почему он, схватив её за шиворот, лишь потащил в своё логово? Каким чудом это случилось, какой милостью ей было даровано — она совершенно не понимала.

Однако выбор, которого быть не должно, возник, и отныне её жизнь обрела форму среди зверей.

Слов она не знала, а потому и скорбеть не умела.

Ходить не умела, а потому и сопротивляться не умела.

Но она узнала, как жить, — и потому о смерти больше не думала.

Не успела она оглянуться, как уже сама повелевала этими зверями-убийцами — стала королевой диких тварей, безраздельно правившей своей лесной округой.

Она по собственной воле нападала на добычу, ела досыта, убивала, когда вздумается, спала, когда сморит сон, жила, как хотела жить, и убивала, как хотела убивать, — взращённая жестоким материнством резни.

Кем она была раньше? Эти воспоминания давно стёрлись.

Она стала ничем — чем-то безымянным, не нуждающимся в обозначениях.

Она думала, что так и умрёт в одиночестве, одной из диких тварей, — к худу ли, к добру ли.

— Надо же, какой горячий приём. Не ожидала. Вообще-то, я вам и не собиралась вредить.

Это была девушка в чёрном, сама аура которой была пропитана кровавым духом зла.

Она, ещё недавно предводительница стаи, собранной из всех зверей округи, — стаи, с которой не осмелился бы тягаться даже самый умелый воин, — теперь беспомощно смотрела, как всё созданное ею отнимает эта бесстрашная девушка в чёрном.

Плоть и кровь разлетались клочьями, предсмертные вопли зверей разрывали небо, а на губах девушки в чёрном играла улыбка, залитая багряными брызгами.

Наблюдая за этим в бессилии, она — снова всего лишь беспомощная девочка — опять осталась ни с чем.

— Мне велели привести тебя. Так что пойдёшь со мной.

Девушка в чёрном силой унесла её, не оставив ничего. Отняв кров, где она жила так долго, зверей, с которыми делила жизнь, место, где она наконец стала собой.

Но даже перед лицом всего этого она ничего не могла поделать.

Слов она не знала, потому и скорбеть не умела.

Ходить не умела, потому и сопротивляться не могла.

Утратив способ жить, быть может, на этот раз ей и вправду оставалось лишь умереть.

— Значит, больше не можешь скорбеть, брыкаться и жить? Да мне плевать на твои жалкие оправдания!

Эти слова заставили её горько пожалеть, что она не умела скорбеть.

— Скорби ради меня. Брыкайся ради меня. Живи, чтобы любить меня.

Эти слова заставили её горько пожалеть, что она не умела сопротивляться.

— Если смеешь твердить, что всё потеряла, забыла, утратила, так я тебя выдрессирую! …Ведь это долг «Матери».

…А эти слова заставили её горько пожалеть, что она забыла, как жить, и даже не задумывалась о том, как умереть.

Кромешный ад, кошмар наяву, само зло во плоти…

Она, «Мать», применяла всё своё «воспитание» не ради девочки, но лишь ради себя.

«Мать» никогда не лгала.

«Мать» была по-своему справедлива.

«Мать» использовала любые средства, чтобы добиться любви.

Вот только все эти средства были чудовищно искажены.

Она вспомнила слова — но умение скорбеть было из неё вытравлено.

Она вспомнила, как ходить — но умение сопротивляться было стёрто начисто.

Она вспомнила, как жить — но в неё намертво впечатали: желать смерти бессмысленно.

— Перестань во всём слушаться этого человека. Кроме меня, тебе, пожалуй, и сотни жизней не хватит.

Примерно в то время, когда к ней вернулась память о словах, ходьбе и жизни, она вновь встретилась с девушкой в чёрном.

Та часто её навещала. Девочка и сама не заметила, как стала проводить с ней куда больше времени, чем раньше.

Она вспомнила, как перед самой первой встречей с «Матерью» её швырнули в чан с горячей водой.

Девушка в чёрном безжалостно и грубо отмыла её от крови, грязи, пота и въевшейся нечистоты. Возможно, это было последнее чувство свободы — или освобождения, — которое она испытала.

По воле «Матери» девочка стала проводить с девушкой в чёрном заметно больше времени.

Та была нечеловечески сильна. Искусно владела ремеслом убийства. Знала, как убивать, куда лучше, чем как жить. И в то же время была поразительно несведуща во всём остальном.

— Для того ты здесь и есть, ■■■■■. Так что лучше поручить это тебе, ты справишься лучше.

И так повторялось раз за разом.

Эльза была неряшлива. Ненадёжна. Требовала присмотра. С неё нельзя было спускать глаз. Она не была слепо верна «Матери». Она знала свободу не только в убийстве, но и в самой жизни.

Она видела ад. Пережила кошмар. Встретилась со злом.

Думала, что уже никогда в жизни не сможет забыть этот «страх».

Но пока она была рядом с девушкой в чёрном, пока помогала этой непутёвой неряхе, ей чудилось, что въевшийся в самую душу страх понемногу ослабевает.

И потому…

— Эльза… умерла.

Умерла. Умерла. Обратилась в пепел — и умерла.

Та девушка в чёрном, которая не умирала, даже когда её убивали… Нет — пора, когда она была лишь безымянной «девушкой», прошла; она была Эльзой.

Умерла. Умерла. Стала пеплом и умерла.

Девочка видела, как ей вонзали копьё в живот, как отрывали руки по самые плечи, как сворачивали шею.

И всё же Эльза не умирала. Она была уверена, что Эльза не может умереть.

Умерла. Умерла. Стала пеплом и умерла.

Она выдержала «воспитание» «Матери». Выдержала «страх» ада, кошмара и зла. Но Эльза умерла. Снова одна. Потеряла стаю, потеряла Эльзу — снова одна.

Умерла. Умерла. Стала пеплом и умерла.

Убили. Убили. Обратили в пепел — и убили.

Те, кто обратил Эльзу в пепел, схватили её, беззащитную девочку, и бросили в темницу.

…Одна, в тёмной камере, она беззвучно вопрошала пустоту.

Ненавистно, ненавистно… Неужели это ненависть? Но что такое ненависть?

Грустно, грустно… Неужели это грусть? Но что такое грусть?

Скорбеть она не умеет. Брыкаться — не умеет. Да и собственная жизнь для неё ничего не значит.

Так было всегда, с самого начала.

Ещё до смерти Эльзы, до того, как она стала видеть в «девушке в чёрном» Эльзу, до встречи с «Матерью» и начала её «воспитания», до того, как та девушка уничтожила её стаю зверей, до того, как она стала их предводительницей, до того, как случайная прихоть зверя спасла ей жизнь, — ещё с тех пор, как её отлучили от настоящих отца и матери и всех тех, кто должен был быть рядом, — девочка была неполноценной, бракованной.

Она просто плыла по течению жизни.

Живя со зверями, подражала им; воспитанная «Матерью», стала послушной её воле; проводя время с Эльзой, начала копировать даже её манеру речи — имитировала, подражала, перенимала.

Девочка с самого начала была всего лишь таким существом.

Человекоподобное создание, лишь подражающее людям. Исполняющее чужие ожидания, ведущее себя так, как от него хотят. Всё, на что она способна, — подражание другим, имитация чужих поступков; она была чем-то нечеловеческим в облике человека…

Должна ли она желать убить их?

Должна ли она желать последовать за ней?

Что ей делать теперь, когда «Эльза» умерла? Ей так хотелось подражать кому-то, кто уже пережил смерть «Эльзы». Перенять чужой опыт. Увидеть правильный пример, образец для подражания.

Но что ей делать? Потеряв «Эльзу», кому она теперь должна подражать?

Время шло, а ответа не было.

И всё это время, сохраняя внешнее спокойствие, девочка продолжала играть роль, которую ждали от неё окружающие.

Она жаждала перемен. Думала, что если произойдёт что-то иное, если изменятся обстоятельства, быть может, тогда она найдёт ответ.

Или, может быть, «Мать» пожелает её смерти. …Да, пожалуй, это тоже было бы неплохо. Как желали другие, как несло её течением, как требовали от неё — такой она себя и лепила. Так что, если «Мать» того пожелает, эту жизнь, в которой она не видит никакой ценности, пусть даже отнимут…

…

……

………………

………………………

…………………………… Нет.

Она не хотела, чтобы всё закончилось там. Не хотела, чтобы всё закончилось здесь. Жгучее нетерпение вдруг опалило сердце. Душа, так долго жившая по чужой воле, внезапно воззвала о собственном желании.

По крайней мере, она хотела знать ответ.

Ответ на вопрос: что она, та, у которой убили «Эльзу», должна теперь делать?

— А, так ты тоже пришла, ■■■■■?

Была ночь.

В Библиотеке Песчаной Башни, хранилище «Книг Мёртвых», её окликнули сзади. Она обернулась. Перед ней стоял знакомый, такой привычный черноволосый юноша.

В тот же миг сердце ухнуло и подпрыгнуло к горлу. Она до смерти испугалась, что её мысли стали явными. Если он спросит, почему она здесь, что она ответит?

Как объяснить, чью книгу она искала, тайком пробравшись сюда?

— Я тут… книгу одну ищу. По-хорошему, надо бы со всеми вместе, конечно, но уж больно не терпится…

Что-то… юноша что-то говорил, оправдывался.

А она, улыбаясь, слегка наклонив голову, изо всех сил скрывая бешено колотящееся сердечко, пыталась притвориться обычной, беззаботной.

— Не засиживайся допоздна, ■■■■■.

Услышав это, она молча покинула Библиотеку. Сперва шла медленно, потом всё быстрее и быстрее, и наконец сорвалась на бег.

Что я делала? Он видел! Узнал! Заметил!

Кусая ногти, хмуря брови, она сидела на корточках в тёмном коридоре, пока неровное дыхание не успокоилось.

Не хотела, чтобы видели. Не хотела, чтобы знали. Нельзя было, чтобы он заметил.

Но всё пошло прахом.

Теперь ему ясно, зачем она приходила в такое место.

Тогда, может… может, привести в действие всё, что она успела подготовить? И всерьёз всё здесь разрушить?..

Слепой импульс овладел её разумом. Поддавшись бесцельным, тёмным эмоциям, стиснув зубы до боли, девочка резко обернулась.

Она помчалась обратно по тому же пути, которым только что бежала. Постепенно шаги замедлились, перешли в тихую ходьбу, и наконец, ступая так легко, что её шагов не было слышно вовсе, она вновь скользнула в Библиотеку «Книг Мёртвых».

Черноволосый юноша всё так же сидел на полу, спиной к ней.

Вокруг него было разбросано несколько книг — неужели он уже нашёл нужную «Книгу Мёртвых»?

Теперь даже одно это предположение вызывало у неё жгучую зависть. Но прежде, чем он её заметит, может…

— Тебя насквозь видно.

Резкие слова юноши ударили по ней, охваченной отчаянием. Она восприняла их как упрёк в своём порыве. Застыв на месте, она могла лишь смотреть на неподвижный чёрный затылок перед собой.

Она ведь вернулась совершенно бесшумно, затаив дыхание! Конечно, ей было далеко до Эльзы, но уж бесшумно ступать она умела. Так как же, как он её заметил?

Мысли бешено метались. Только что ушла, вернулась тайком, а он раскрыл её присутствие за спиной — какое оправдание здесь возможно?

…Нет, всё равно нужно что-то придумать. Есть же ещё её приготовления… Нужно просто пережить этот момент, выкрутиться. В конце концов, именно эти юноши привели её сюда. Наверняка они всё учли заранее.

Надо лишь невинно улыбнуться, склонить голову набок, скрыть бешено колотящееся сердце, притвориться обычной…

— Хватит так мерзко лебезить. Никому твоё подлизывание не нужно.

Он прервал её, прежде чем она успела надеть маску, и она замолчала, парализованная.

Она снова лихорадочно задумалась. Что же он хочет сказать?

— Хватит корчить из себя невинность, кукла! Неужели сама не слышишь желания в своей груди?

«Желание в груди»… Почему-то это грубое замечание прозвучало невероятно весомо, попало в самое сердце.

— Прислушайся к своему желанию. Тогда хоть немного увидишь себя настоящую. А когда увидишь, поймёшь, что действительно хочешь делать.

Что она хочет делать — поймёт. Себя — увидит. Что хочет делать… желание… это…

Её лицо неуловимо изменилось, отразив внутреннюю борьбу.

— Вот это лицо мне нравится. Живое, выразительное.

Она и не заметила, как юноша обернулся и теперь стоял прямо перед ней. Его рука властно схватила её свисающую тёмную косу, а глаза — глаза, полные странного, глубоко извращённого наслаждения, — впились в её лицо.

Она не могла отвести взгляд от этой пугающей черноты.

— Когда поймёшь своё желание, когда увидишь себя настоящую, вот тогда и действуй — по-своему. А твои скучные терзания, твои никчёмные страдания — я их запомню.

Закончив говорить так, словно прочёл все её мысли и самовольно решил её судьбу, юноша вдруг наклонился и поцеловал самый кончик её косы.

Волна страха подступила к горлу, и в то же время странная, слабая боль обожгла её грудь.

— Я запомню, — повторил он тихо.

Когда она поймёт своё желание…

Когда сможет по-настоящему увидеть себя…

Сможет ли она тогда, как ■■■■■, сделать то, что должна? Сможет ли действовать «по-своему»?

— …Насчёт прошлой ночи… насколько серьёзно мне стоит это понимать, а~а?

Миновала ночь, закончился завтрак. Прежде чем приступить к дальнейшим действиям в башне, она нашла черноволосого юношу и обратилась к нему.

Она думала об этом так много, что не сомкнула глаз. Думала, и думала, и снова думала, но так и не смогла найти ответа.

А юноша встретил её утром с таким невозмутимым видом, будто вчера ночью ровным счётом ничего и не произошло. Потому она специально выбрала момент и заговорила с ним первой. Её чувства рвались наружу, она едва сдерживалась — возможно, следовало сначала отвести его туда, где их никто не услышит, а уже потом спрашивать…

— Не здесь. Давай в другом месте.

Он сам это предложил.

Сменить место. Зайти в какую-нибудь пустую комнату и там спросить об истинном смысле его вчерашних слов. …Кстати, о чём бишь он тогда, в Библиотеке, так и не успел рассказать остальным?..

— Извини, ■■■■■.

Голос прошептал ей это прямо на ухо — и в тот же миг её лёгкое тело грубо швырнули на пол.

Она рухнула навзничь. Сильно ударилась спиной, не в силах даже вскрикнуть. Перед глазами всё поплыло, но сквозь мерцающую пелену она увидела лицо юноши, нависшего над ней. …На его губах играла улыбка, полная такой злобы, какой она ещё никогда не видела.

— Спрашивать об этом напрямую — против правил.

Сильные пальцы безжалостно сдавили её шею.

Она судорожно хватала ртом воздух, но он не попадал в лёгкие. Забилась в агонии. Задёргалась всем телом. Вонзила ногти в стиснувшую её горло руку. Отчаянно замолотила ногами по полу.

Не двинуться. Не сбросить… Такого противника Эльза бы…

Бесполезно…

— В этот раз ты выбываешь за нарушение правил. Но в следующий раз жду от тебя более смелых свершений. Старайся изо всех сил, как и прежде.

Смысл… ей был непонятен.

Что он говорит? О чём он вообще говорит? Что он несёт?..

— Это само по себе станет интересной историей. …Убийство, совершённое Нацуки Субару.

Убивают. Понимала она лишь это. Убивают. Но что она успела сделать за свою жизнь? Убивают. Что изменилось с тех пор, как она была одна в том тёмном лесу? Убивают. Ничего она не смогла, ничего не сделала, всё без толку, без смысла… Убивают. Он веселится! Убивают. Он наслаждается этим! Убивают. Словно это какая-то дурацкая детская игра!.. Убивают. Убивают. Убивают. Убивают. Убивают. Убивают. Убивают.

— Я… убью… тебя.

△▼△▼△▼△

— АААААААА!!..

В тот же миг, откинув голову назад, будто от удара, ■■■■■■ опрокинулся на месте.

Выронив то, что держал в руках, он увидел, как мир завертелся. Задыхаясь, он хватал ртом воздух, лёгкие, лишённые кислорода, запаниковали и свело судорогой.

— Эй, Субару?!

Почувствовав боль от жёсткого удара и застонав, к ■■■■■■ подбежала сереброволосая девушка. Рядом с ней была девочка со светлыми волосами, и обе одновременно положили руки ему на плечи.

— Я… а, э, я? Сейчас, сейчас, се-се-сейчас, как, ч-что, э?

— Глубокий вдох! Вдохни глубже, я полагаю! Не пытайся говорить насильно! Эмилия, не прикасайся к книге!

Пока у ■■■■■■ кружилась голова и изо рта шла пена, девочка… нет, Беатрис отчаянно взывала к нему.

На зов Беатрис сереброволосая… Эмилия. Да, Эмилия, что уже было потянулась к книге, тут же отдёрнула руку и поспешно кивнула.

— Но, Беатрис, с Субару что-то не так! Эта книга…

— Поэтому и будет плохо, если с Эмилией будет то же самое, я полагаю! Кажется, он слишком глубоко увяз. Его манера речи смешалась, в самом деле.

Услышав анализ, Эмилия напряглась и ахнула. Затем она быстро подскочила к ■■■■■■, схватила его за щёки и заставила посмотреть ей в глаза.

— Субару, вспомни. Всё хорошо, ты — Нацуки Субару, мой рыцарь. «Неуловимый бродяга» и «Прошу любить и жаловать!»... Что же ещё, что ещё...

Услышав её, ■■■■■■… ■у■■ру… ■уб■ру…

…Субару вернул себе самосознание.

— Я… а, Эмилия, Беатрис… Я — это я, да? Не «я», а «я»*… Эльзы нет, и…

* В японском языке выбор местоимения «я» зависит от пола, возраста и стиля речи говорящего. Субару обычно говорит о себе «орэ» (俺), однако из-за воспоминаний Мейли начинает говорить женское местоимение.

— Всё хорошо, успокойся. Ничего страшного… Тише, тише, хорошо?

— Доставай как занозу чужие воспоминания, я полагаю. Тогда ты сможешь вернуться к прежнему Субару, в самом деле.

— Ух…

Эмилия и Беатрис обращались к Субару… да, к Субару.

Прислушиваясь к их словам, он кое-как попытался упорядочить то, что только что увидел. Именно эти воспоминания, вплоть до самого последнего мига, до мгновения, когда оборвалась жизнь, — как-то упорядочить их.

— Госпожа Эмилия, прошу прощения за ожидание. По пути я расспросил госпожу Рам и…

— Так это правда, что нашлась книга с именем той девочки?

Тут по лестнице взбежали Юлиус и остальные, чьё прибытие запоздало.

Юлиус, Ехидна и замыкающая шествие Рам догнали их. Эмилия и Беатрис начали объяснять им троим текущую ситуацию.

А Шаула, безразличная к упавшей у его ног книге, тихо наблюдала за этим.

Прищурив глаза, с непроницаемым взглядом, просто…

…тихо наблюдала.