Перевод: Энди

※※※※※※※※※※※

Субару похолодел, услышав из уст Вильгельма имя «Ведьмы», о которой он никогда раньше не слышал.

Известные ему «Ведьмы», помимо Сателлы, были лишь те шесть, что носили имена Великих Грехов и которых он встретил в гробнице Ехидны.

Мысль о том, что существуют и другие, была для него громом среди ясного неба.

— Так вы хотите сказать, Вильгельм, что эта Сфинкс, как-то связана с нынешней атакой Культа Ведьмы? Что помимо Архиепископов Греха есть ещё и «Ведьмы»?

Если это так, то к основным силам врага — четырём Архиепископам и двум мертвецам — добавится ещё и «Ведьма». И без того плачевный расклад сил станет попросту безнадёжным.

Однако на опасения Субару Вильгельм лишь поднял руку.

— Прошу прощения. Я выразился неточно. «Ведьма» Сфинкс была уничтожена ещё во время Войны Полулюдей. Она никак не может быть причастна к нынешнему нападению.

— Она мертва? Вы в этом уверены? По-моему, притворяться мёртвыми, а то и вовсе обретать свободу после смерти — это как раз в духе «Ведьм».

Вспомнить хотя бы Сателлу, появлявшуюся каждый раз, когда Субару нарушал табу, или Ехидну, вовсю наслаждавшуюся загробной жизнью в своём «Замке Снов».

Когда речь заходит о «Ведьмах», одно лишь слово «мертва» не даёт ровным счётом никаких гарантий.

— Не знаю, какое у вас сложилось впечатление о «Ведьмах», господин Субару, но Сфинкс называли так лишь для удобства. Просто в Королевской армии её так прозвали, сама она себя никогда так не именовала.

— «Сама она»… Вильгельм, вы что, встречались с ней лично?

— Несколько раз, во время гражданской войны. Можно сказать, что Война Полулюдей закончилась именно потому, что ей отрубили голову. Главную роль в этом сыграли Розвааль, Бордо и моя жена.

— Розвааль?!

От столь неожиданного имени Субару широко раскрыл глаза.

Вильгельм, заметив его реакцию, слегка кивнул и посмотрел куда-то вдаль.

— Я был знаком с леди Розвааль, позапрошлой главой их рода. В те времена я не был с ней особенно близок… но многим ей обязан.

— Позапрошлой… Ах, да. Имя «Розвааль» ведь передаётся из поколения в поколение, точно.

— К несчастью, позапрошлая глава скончалась довольно рано. После этого наши пути разошлись, а с нынешним лордом Мейзерсом я знаком лишь шапочно. Впрочем, это я уже отвлёкся.

Хоть Субару и заинтриговала эта неожиданная связь, он понимал, что сейчас не это главное.

Он кивнул, и Вильгельм продолжил: — Так вот, это не Сфинкс. Но, судя по всему, используется тот же тип проклятой магии. Техника управления трупами. В те времена их называли солдатами-трупами.

— Солдаты-трупы… У них… есть какие-то слабости?

— Насколько мне известно, эта техника лишь заставляет мёртвые тела двигаться. Она не способна в полной мере воспроизвести мастерство покойного при жизни. Это просто осквернение мёртвых, отражение гнилой натуры своего создателя.

— Но «Восьмирукий» и… она…

Субару запнулся.

Жена Вильгельма, обращённая в солдата-трупа, её смерть, подвергнутая поруганию. Хоть Вильгельм, казалось, и смирился с этим, Субару всё равно не решался произнести это вслух.

На его заминку Вильгельм горько усмехнулся.

— Благодарю за вашу заботу. Но это необходимо… Да, мастерство моей жены и Кургана почти не уступает тому, каким они обладали при жизни. Их сила превосходит возможности обычных солдатов-трупов.

— В таком случае, может, это что-то другое? Тогда есть вероятность, что ваша жена не мертва…

— Она мертва. Я не смог её защитить.

Это Субару отчаянно цеплялся за призрачную надежду.

И этот его малодушный порыв был безжалостно пресечён тихим голосом Вильгельма.

И глядя на профиль старого мечника, Субару понял, что ему нечего сказать.

— В те времена тоже изредка встречались те, кого нельзя было назвать обычными солдатами-трупами. Была ли у них предрасположенность к этой технике или дело в чём-то ином, я не знаю… но полагаю, исключительная сила этих двоих объясняется именно этим.

— А как их победить?

— Уничтожить их тела, не оставив и следа. Либо же вырезать проклятую печать, которая находится где-то на их теле. Тогда они снова станут просто трупами. И мы обязаны это сделать.

Слушать этот напряжённый голос Вильгельма было невыносимо.

Он отчаянно пытался казаться спокойным, сосредоточиться на том, что должен сделать… но дрожь в его голосе, стиснутые кулаки, широко раскрытые глаза — всё это выдавало его с головой.

— Прошу прощения, что так долго вас задержал. Нельзя заставлять госпожу Круш ждать. Прошу, проходите.

Вильгельм поклонился и указал на дверь комнаты прямо перед ними. Она находилась в самом конце четвёртого этажа. Судя по сломанной табличке, это была комната отдыха.

Внутри его ждала Круш, та, что позвала его.

Субару прошёл мимо Вильгельма и направился к двери. Шаги гулко отдавались в тишине.

Расстояние до двери показалось ему неимоверно длинным. Словно подошвы прилипали к полу, мешая ему идти вперёд.

Субару отчётливо понимал — это его собственная слабость, его страх.

— Это я. Нацуки Субару. Госпожа Круш?

Он постучал и неуверенно позвал, сомневаясь, что его вообще услышат. Наступила короткая тишина, а затем дверь медленно открылась.

На пороге стоял Феррис. Но он совершенно переменился.

— Субарчик…

Его глаза покраснели и опухли от слёз, каштановые волосы были в полном беспорядке. Вся его одежда была перепачкана тёмно-красными пятнами чьей-то крови, и у него, видимо, не было сил даже стереть брызги с бледной кожи. Кровь запеклась у него на щеках и на шее.

От этого жуткого зрелища у Субару перехватило дыхание.

— Мне сказали, что госпожа Круш меня зовёт. Поэтому…

— Угу. Она внутри, на кровати… Только не смей делать никаких глупостей.

Его голос был твёрд, а в последней фразе отчётливо прозвучала ненависть.

Но ненависть эта была направлена не на Субару. Она была направлена на всё вокруг. Всепоглощающая, беспричинная ярость, ненависть ко всему этому миру — вот что сейчас владело им.

Сделав глубокий вдох, Субару вошёл вслед за вернувшимся в комнату Феррисом.

Комната отдыха была небольшой. Два ряда длинных столов и стульев, а в глубине — маленькая комнатка, отделённая ширмой. Кровать стояла там.

И на этой убогой кровати лежала она.

— Господин На… цуки?

Круш была в сознании. Заметив вошедшего Субару, она позвала его по имени.

Он хотел было ответить, но горло будто свело судорогой. Собраться с духом, напустить на себя спокойный вид, сказать что-нибудь ободряющее — даже на такую простую вещь он оказался не способен.

— Простите… за мой, неприглядный вид…

— Нет. Нет, что вы… Вовсе нет.

Увидев застывшего Субару, Круш слабым голосом извинилась. Встревоженный её страдальческим видом, Субару поспешно выдавил из себя хоть какие-то слова.

Искалеченная кровью Капеллы, проклятая Круш была в ужасном состоянии.

На её шее, руках и ногах — на всех видимых участках кожи — уродливыми пятнами проступали чёрные вены. Несложно было представить, что под одеялом и одеждой её тело было поражено ничуть не меньше. Эти чёрные сосуды, в которых уже не текла кровь, время от времени пульсировали, и было видно, как они сжимают хрупкое тело Круш, словно извивающиеся змеи.

Её белоснежная, безупречная кожа была обезображена и осквернена.

Разумеется, проклятие не ограничилось лишь телом.

Гордая, холодная красота Круш, напоминавшая о тонком клинке, — левая сторона её лица была изуродована чёрными пятнами. По какой-то жестокой иронии, правая половина лица осталась нетронутой. Это лишь подчёркивало чудовищный контраст, вопия о несправедливости, с которой было осквернено нечто столь благородное.

Левый глаз был закрыт повязкой, и Субару боялся даже представить, что под ней.

Так вот оно что… то же проклятие Драконьей Крови, что и у меня?

Если так, то большей жестокости и представить было нельзя.

Для Субару, который знал Круш Карстен, это зрелище было безмерно мучительным.

Он посмотрел на свою правую ногу. Она была покрыта такими же пятнистыми, чёрными венами, как и кожа Круш. Но, за исключением отвратительного вида, нога Субару была в полном порядке. Проклятие не причиняло ему ни боли, ни малейшего дискомфорта.

С Круш же всё было очевидно иначе. Она тяжело дышала, и при каждой пульсации чёрных пятен её дыхание сбивалось, а на лице проступала гримаса боли.

— Феррис…

Он обернулся к лучшему целителю в королевстве, с немым вопросом «неужели ничего нельзя сделать?». Но этот его опрометчивый порыв лишь ранил Ферриса, который и без того остро ощущал собственное бессилие.

Феррис лишь прикусил губу и, впившись ногтями в собственную руку, понуро опустил голову. Именно он в этой комнате лучше всех понимал и больше всех сокрушался из-за своей неспособности помочь.

Зная об их отношениях, можно было не сомневаться: он уже перепробовал все мыслимые и немыслимые способы.

— Госпожа Круш… зачем вы…

Что ей могло понадобиться от него в таком ужасном состоянии?

Вряд ли он мог чем-то помочь. Может, она хотела что-то сказать? Попросить отомстить «Похоти», сотворившей с ней такое? Или высказать в лицо Субару всё, что она о нём думает?

Он был готов выслушать всё: и проклятия, и просьбы о мести.

На вопрос Субару Круш с трудом приоткрыла губы.

Он наклонился к ней, силясь не упустить ни слова из её слабого, прерывистого дыхания.

И услышал: — Я… рада, что вы в порядке.

— …

— Я слышала… что вас поразило то же проклятие, что… и меня…

Субару почувствовал, как в её голосе появилась мягкость, как она выдохнула с облегчением.

В тот же миг он осознал свои собственные подлые мысли и чуть не умер от стыда.

Ему было бы гораздо проще, если бы она обвинила его.

Поэтому он усомнился в благородстве Круш, в высоте её духа. А она всего лишь искренне беспокоилась, не страдает ли он от той же боли, что и она.

— Прости… Простите меня, госпожа Круш!

Чувства смешались в его груди — стыд за то, что усомнился в ней; вина за то, что с ней произошло такое; и отчаяние оттого, что он не может забрать её боль себе — и он сдавленно прошептал эти слова.

Он инстинктивно протянул руку и взял её ладонь, бессильно лежавшую у неё на животе. Чёрные вены на ощупь ничем не отличались от обычной кожи. Эта дисгармония между уродливым видом и неизменным ощущением кожи делала её страдания ещё более жалкими. И тут…

— Ах… уф?

С её губ сорвался слабый вздох, и в то же мгновение острая боль пронзила его горло.

— Гх?!

Словно он схватился за раскалённое железо, боль от ладони молнией ударила по всему телу. Субару тут же отдёрнул руку и посмотрел на свою ладонь.

На ней расползались чёрные пятна.

— Что… за?!

— Покажи, Субарчик!

Феррис схватил руку стонущего от боли Субару и осмотрел чёрные разводы. Свет исцеляющей магии окутал его ладонь, но боль не утихала, а пятна не исчезали. Однако вместо этого…

— Феррис… рука госпожи Круш!

— А?

Встревоженный криком Субару, Феррис посмотрел на Круш. Его жёлтые глаза расширились от изумления.

На тыльной стороне левой руки Круш, той самой, которую держал Субару, чернота проклятия заметно побледнела. Это было лишь крошечное улучшение, но оно было.

Увидев это и посмотрев на свою правую руку, Субару внезапно кое-что понял.

— Неужели… оно перешло с тела госпожи Круш на моё

Другого объяснения не было. Изменения на их руках были прямо противоположны. Не оставалось сомнений: проклятие из тела Круш перешло на Субару.

— Н-но… со мной ничего такого не происходит! Чтобы осмотреть госпожу Круш, я прикасался к ней много-много раз… а со мной… со мной ничего! — воскликнул Феррис, отрицательно качая головой.

Он не радовался проблеску надежды на исцеление, а, наоборот, сомневался в верности этой догадки. Нет, дело было в другом.

— Я… не могу облегчить страдания госпожи Круш!

— Тогда я проверю ещё раз.

Отстранив растерянного Ферриса, Субару снова встал перед Круш. Она, казалось, ещё не поняла, что происходит, и лишь смотрела на него своими влажными от слёз глазами. Собрав всю свою волю в кулак, чтобы она не увидела его искажённое от напряжения лицо, он вновь потянулся к ней.

На этот раз он осторожно коснулся её щеки.

— Гх-у-у!

В ту же секунду его мозг пронзила обжигающая мука, будто по венам пустили раскалённую лаву. Через кончики пальцев проклятие, терзавшее тело Круш, перетекало в него, выжигая его нервы.

— Гха-а-а-а-а!!!

Не в силах вынести мучительную боль, Субару закричал, сотрясаясь всем телом. Его отбросило назад, он упал на спину, и его рука оторвалась от её лица.

— Ха… ах… ха-а-а…

Лёгкие горели, глаза дёргались в конвульсиях.

Как выброшенная на берег рыба, Субару судорожно хватал ртом воздух.

— С-Субарчик… ты в порядке? — спросил Феррис, когда его дыхание начало выравниваться.

Субару почувствовал под собой твёрдый пол, сознание начало проясняться, и он с трудом сел.

Он посмотрел на лицо Круш, лежавшей на кровати.

— Ну как, Феррис? Есть эффект?

— А…

Феррис, проверявший состояние Круш, без сил опустился на пол.

Он тоже это видел. Поражённая проклятием щека Круш немного очистилась от черноты. Если это сработает, то её можно будет спасти…

— Нельзя, господин Нацуки…

Субару уже было собрался повторить попытку, но его остановила сама Круш.

Не понимая, в чём дело, он хотел было спросить, но она продолжила: — Разве… вы не заметили? Ваша… рука…

— Рука?

Он опустил взгляд и только сейчас увидел, что произошло.

Его правая рука, как и нога, была покрыта чёрными венами. Это было ожидаемо. Если бы только это, его решимость забрать проклятие Круш себе нисколько бы не пошатнулась.

Но было кое-что совершенно неправильное.

По сравнению с тем крошечным участком, что он забрал у Круш, площадь поражения на его теле была несоизмеримо больше.

От неё он забрал черноту лишь с тыльной стороны ладони и с щеки — проступившие вены там лишь слегка побледнели.

В то же время его правая рука, принявшая на себя удар, была покрыта густой чёрной сеткой от локтя и до самых кончиков пальцев. Плотность черноты была несравненно выше.

Обменный курс проклятия был далеко не один к одному. Даже десять к одному было бы слишком мягко сказано.

— Да, но…

Разве это причина для сомнений?

В момент передачи он испытывал боль, но как только проклятие оказывалось на его теле, оно, по крайней мере пока, никак его не беспокоило.

По сравнению с постоянными мучениями Круш, его боль была лишь мигом. Да и не стоит даже думать о том, для кого — мужчины или женщины — уродство этого проклятия страшнее.

Да какая разница, станут ли его руки и ноги чёрными, если это спасёт её?!

— Господин Нацуки, не надо… Я… не могу принять вашу доброту.

— Не говори глупостей. Я в порядке, мне немного потерпеть — не проблема. Это уж точно лучше, чем набить себе по дурости татуху и потом жалеть всю жизнь. Боль я тоже стерплю. Почему-то мне она не так страшна. Поэтому…

— А вы уверены, что так будет и дальше? Может случиться так, что мы оба — и я, и вы — окажемся не в состоянии сражаться. В нынешней ситуации это… смерти подобно.

Её суждение, в котором она ставила благополучие города и других выше собственного, было логически верным. Но не всё в жизни можно измерить одной лишь логикой.

— Феррис, останови господина Нацуки…

— Я… я…

— Прошу тебя. Господин Нацуки сейчас нужен другим, а не мне…

— Но если Субарчик постарается… с-страдания госпожи Круш…

Растерянность Ферриса была понятна: для него благополучие Круш было превыше всего. Никто не мог его винить. В этой комнате не было неправых.

И в этом-то и была главная ошибка: то, что все были правы, вовсе не означало, что это было правильно.

— Нельзя поддаваться минутным порывам. Господин Нацуки, умоляю вас…

— Госпожа Круш, я всё равно…

— Вы же сами говорили. «Во всём остальном положитесь на меня».

— …!

Умоляющий взгляд Круш пригвоздил Субару к месту.

Неужели он и правда говорил такие сильные слова? И теперь Круш, услышавшая их, просит его исполнить своё обещание?

— Скажите это… и мне.

— …

— «Во всём остальном положитесь на меня».

Её страдальческая улыбка ждала его слов.

Субару сглотнул, провёл языком по пересохшим губам и тихо закрыл глаза.

Она остановила его, не дав броситься на помощь, не думая о последствиях; она заставила его сказать то, чего он говорить не должен был. Поэтому, по крайней мере…

— Госпожа Круш, отдыхайте спокойно.

— Господин Нацуки…

— Во всём остальном положитесь на меня.

— Да…

Он должен был суметь сыграть ту роль, что от него требовалась, и сказать те слова, что от него ждали.

Услышав ответ Субару, Круш с облегчением выдохнула.

Её веки бессильно опустились — очевидно, она до последнего держалась лишь на силе воли. Её дыхание стало ровным и тихим. Для Круш снова началось время борьбы с проклятием.

— Прости, Феррис. Мне тоже нужно идти.

— А мне… что мне делать?

Он поправил на Круш одеяло и поднялся. Голос Ферриса был тихим и надломленным. Субару впервые видел его таким сломленным.

По правде говоря, ему хотелось, чтобы тот остался рядом с Круш.

Но ситуация и способности Ферриса этого не позволяли.

— Твоя сила нужна. Я не говорю тебе покидать ратушу. Но я договорюсь, чтобы всех раненых несли сюда. Так что я рассчитываю на тебя.

— Забавно, правда? Самого дорогого мне человека я спасти не могу.

— Феррис…

— Прости. Я сказал глупость… Оставь нас ненадолго одних.

Феррис отвернулся и сел на стул у кровати. Субару в последний раз легко коснулся его плеча и вышел из комнаты отдыха.

В коридоре, как и прежде, неподвижно стоял Вильгельм.

— Благодарю вас за то, что вняли чувствам госпожи Круш. — сказал он, когда Субару подошёл. То ли он слышал всё, что происходило внутри, то ли у него всё было написано на лице.

— Не такое уж это и благородное дело — внять её чувствам. Скорее, это она меня взбодрила… Что вообще с моим телом такое?

Способность забирать проклятие Круш, ослабление его действия на нём самом… А если копнуть глубже, то и «Факторы Ведьмы», и «Посмертное Возвращение» — всё было окутано туманом.

Сможет ли он когда-нибудь найти всему этому причину и положить конец?

— Оставим госпожу Круш на Ферриса. Надеюсь, когда всё закончится, мы сможем попробовать ещё раз.

— Вы уверены, что с вашей правой рукой всё в порядке?

— Выглядит, конечно, не очень. Может, если носить длинные рукава и перчатки, будет смотреться стильно? Ради спасения одной прекрасной девушки не страшно и шрамы на всю жизнь получить.

Несмотря на некоторое внутреннее сопротивление, это была чистая правда.

Если другого выхода не будет, он готов забрать всё проклятие Круш себе. И пусть его тело почернеет — он надеялся, что Эмилия, Рем и Беатрис его простят.

— Но это всё потом, когда мы со всем этим разберёмся. Вильгельм, пойдёмте вниз. Там, скорее всего, уже обсуждают план захвата контрольных башен.

Их силы, пожалуй, были лучшими из всех, что можно было собрать.

Теперь осталось разобраться со способностями каждого Архиепископа Греха, их сильными и слабыми сторонами, распределить роли и выбрать время для атаки. До истечения срока, поставленного Культом Ведьмы, оставалось около шести часов.

— Господин Субару, по этому поводу у меня к вам просьба.

— Просьба?

Вильгельм остановил Субару, направлявшегося к лестнице. Старый меченосец кивнул и взглядом указал на дверь за спиной — на свою госпожу, за которую он так переживал.

— Если возможно, я бы хотел, чтобы вы порекомендовали меня для уничтожения «Похоти». Я осознаю всю мощь её Полномочия, её сверхрегенерацию и способность к трансформации, но всё же прошу.

— Вы хотите отомстить за госпожу Круш?

— И это тоже. Но что важнее, я должен заставить «Похоть» рассказать, что она сделала с госпожой Круш. Ради этого я готов стать даже демоном. Я сражу её своим мечом и, прежде чем отрубить ей голову, непременно выбью из неё всё, что нужно.

От «Демона Меча» исходила такая аура, что Субару ощутил её словно волну жара.

Гнев, жажда битвы, непреклонная решимость — всё это слилось в Вильгельме, пылавшем жаждой отмщения за свою госпожу.

— Ваш настрой похвален, но… как же солдаты-трупы?

— …

— Ваша жена и… тот, кого вы знаете, верно? В любом случае, это вам нужно с ними покончить.

— Господин Субару, внизу ведь Райнхард? — внезапно перебил его Вильгельм, когда тот уже хотел было высказать свои опасения.

Субару, слегка опешив, кивнул. Сила Райнхарда была необходима для победы. Но появление прошлой «Святой Меча», несомненно, станет для него тяжёлым ударом.

— Не могли бы вы… не говорить Райнхарду, кто они?

— А?

Субару был настолько сбит с толку, что не сразу понял смысл этой просьбы.

— То есть… вы просите не говорить ему о вашей жене?

— Да, именно так. Я не хочу, чтобы Райнхард… чтобы мой внук… встречался с моей женой, ставшей мертвецом. Он непременно станет винить себя. И всё из-за меня.

— Из-за вас? Но это же…

«Неправда», — хотел сказать Субару, но не смог так легкомысленно бросить эти слова.

Он вспомнил утренний разговор, слова Хейнкеля, разрушившие семейную идиллию.

Никаких доказательств не было. Но и опровержения тоже.

Вильгельм винил Райнхарда в смерти своей жены. Это невероятное прошлое так и не было опровергнуто.

— Господин Субару, известно ли вам, что «Божественная Защита Святого Меча» — особенная?

— Честно говоря, я почти ничего о ней не знаю. Наверное, это Защита, которой обладали все, кого называли «Святым Меча», и она делает своего носителя невероятно сильным… Вот, пожалуй, и всё, что я знаю.

— В целом, ваше понимание верно. Но есть одно-единственное отличие «Божественной Защиты Святого Меча» от всех прочих… Она передаётся по наследству.

— Передаётся по наследству…

Субару выдохнул, и Вильгельм кивнул.

Старый мечник закрыл глаза, словно вспоминая нечто мучительное из прошлого.

— Эта Защита передавалась из поколения в поколение, ещё со времён первого «Святого Меча», Рейда Астрея. Защита обитает в крови рода Астрея и всегда выбирает следующего «Святого Меча» из членов семьи. Защита моей жены… также перешла к Райнхарду.

— Так вот оно что… защита передаётся в семье… теперь понятно. Ваша жена погибла, и Защита перешла к нему…

Он начал понимать, и всё, казалось бы, встало на свои места, но что-то в голове Субару не сходилось.

Прошлая «Святая Меча» потерпела поражение в битве с Белым Китом, и в результате её смерти Защита перешла к Райнхарду. Трагичное прошлое, но, в каком-то смысле, закономерная передача.

Но это никак не вязалось с утренней ссорой в семье Астрея.

Печаль Вильгельма, насмешки Хейнкеля, молчание Райнхарда — всё это как-то противоречило этой закономерной передаче.

И ответ был…

— Это случилось… посреди битвы с Белым Китом.

— Вильгельм…

— Райнхард унаследовал Защиту, когда моя жена была в Великой Экспедиции против Белого Кита. Прямо во время боя Бог Меча отвернулся от неё, и ей пришлось прикрывать отход, будучи просто женщиной, а не «Святой Меча».

Вот она, правда о расколе в семье Астрея.

Во время Великой Экспедиции по уничтожению Белого Кита, в самом разгаре битвы, Защита перешла к следующему поколению. И на поле боя осталась бывшая «Святая Меча», лишённая своей силы.

И она осталась прикрывать отход, чтобы защитить как можно больше воинов, и в битве со зверодемоном… пропала без вести.

— Это я, и никто иной, отнял у неё меч. Я заставил жену, возлюбленную Бога Меча, оставить клинок и стать просто женщиной. И именно это привело к её гибели.

— …

— Бог Меча не простил предательницу. Какие чувства она испытывала, когда на поле боя её лишили Защиты, и ей пришлось положиться на меч, от которого она отказалась… Я не смог этого принять. Я и впрямь винил Райнхарда. Я не смог простить внука, только что обрёкшего на себя тяжкую ношу и оплакивающего смерть бабушки. Я… сожалею.

Сожаление, о котором Вильгельм рассказал Субару прошлой ночью, — вот она, его ошибка.

Несмотря на то, что он понимал, что Райнхард не виноват, Вильгельм, охваченный горем, не мог этого признать. В результате семья Астрея раскололась.

— Я не хочу, чтобы это повторилось. Райнхард не несёт никакой ответственности за смерть моей жены. Мой внук не заслуживает никаких упрёков.

Вот почему он хочет сам со всем покончить, ничего не сказав Райнхарду.

Теперь, выслушав его историю, Субару понимал его так остро, как никогда. Ему и самому хотелось, чтобы всё так и произошло. Но ноша Вильгельма была слишком тяжела.

— Госпожа Круш, ваша жена… Вильгельм, вы не выдержите. К тому же, даже если вы промолчите, кто знает, где появятся эти солдаты-трупы…

— Об этом можете не беспокоиться, господин Субару.

— А?

Когда Субару уже было хотел указать на ненадёжность такого плана, Вильгельм покачал головой.

И тогда «Демон Меча» исказил лицо в зловещей гримасе и сказал: — Ведь не может быть, чтобы моя жена не пришла повидаться со мной.