Чем дольше он размышлял об этом, тем более абсурдным всё казалось, и Бейтрам едва заметно усмехнулся. Игра Люсьен становилась всё сильнее. Сейчас она могла выдержать партию с кем угодно — и не проиграть сразу.

К тому же она превосходно умела обманывать. Как настоящая торговка, она знала, как использовать жадность тех, кто бросается на лёгкую добычу. Она прятала истинное намерение, подбрасывала приманку, позволяла сопернику почувствовать победу — а потом оказывалось, что эта дорожка вела только к поражению.

Конечно, удавалось ей это не всегда. Но несомненно одно: рано или поздно она находила ход, которого он не видел.

Они играли так давно, что Люсьен прекрасно изучила, какие решения он принимает в каких позициях. Поэтому время, которое он проводил в поместье Викманов — то есть время, за которое она успевала его победить, — становилось всё короче.

И каждый раз, когда она внезапно ломала его оборону, он испытывал чувство, будто незамеченное лезвие убийцы скользнуло между рёбер.

Настоящая близость к смерти. Короткая, обволакивающая беспомощность — чувство, которое он почти никогда не испытывал.

И когда он это осознал, было поздно — он стал зависим. Момент, когда Люсьен ясным голосом говорит: «Мат» — был самым острым мгновением его будней.

Он вновь перебирал в памяти её ходы и нахмурился. В какой-то момент он понял, что вспоминает не фигуры… а пальцы, державшие их.

Он не обладал вкусом к искусству. Он не умел понимать красоту. Он мог покупать вещи, людей, корабли и земли — но не понимал, почему одни вещи завораживают, а другие нет.

Поэтому красивые женщины тоже мало что значили. После того, как Сесилия стала такой — он держал нескольких любовниц, но с самого начала это было не страстью, а способом продолжить род. Их тела не волновали его — он почти не возвращался к ним.

Внешность для него была лишь оболочкой над мясом. Главное — чтобы не шумели. Кто именно — не важно.

Но…

Он вспомнил её взгляд — колющий, прямой. Большие глаза формы миндаля, наполненные загадочным пепельным цветом.

Люсьен никогда не отводила взгляд. Сейчас можно было пересчитать по пальцам тех, кто ещё осмеливался смотреть ему прямо в глаза — и никто не выдерживал это так долго.

Она изменилась за эти четыре года. Когда-то была похожа на юную девочку, а теперь — короткие волосы придавали ей почти мальчишескую красоту, но стоило увидеть её в платье с обнажёнными белоснежными плечами — внутри что-то странно вздрагивало.

…Опять.

Бейтрам тихо цокнул языком, почти как со вздохом. Внизу тяжело ныло. В последнее время это случалось всё чаще — после того, как он возвращался от неё и прокручивал их разговоры в памяти.

Он вспомнил те глаза, смотрящие прямо, без страха — и возбуждение усилилось. Чтобы снять напряжение, он опустил руку. Тело наливалось, тяжело каменея.

Женские тела ничем не отличались друг от друга. Наслаждение было, но короткое и оставляло неприятный осадок. Проще было удовлетворять себя самому.

— Фух… — он выдохнул, дыхание стало тяжёлым.

Он начал медленно, позволяя себе раствориться в ощущениях.

Сначала представил, что прижимает женщину под собой. Большинство любовниц никогда не были по-настоящему возбуждены, так что приходилось использовать масло или мази заранее.

Он представил, что вдыхает запах её кожи, сжимает мягкую грудь — и внизу всё вздрогнуло. Он сжал сильнее, желая кончить быстрее. Мир начал расплываться, и в тот миг в голове прозвучал тихий голос:

«Шах и мат.»

Подбородок дёрнулся вверх, тело содрогнулось снова и снова, но напряжение не спадало. Раздражённо нахмурившись, он вытер руки носовым платком, вытащенным из-за пояса.

Облегчения это почти не принесло. Лёгкая липкая дрожь всё ещё блуждала по телу.

Чего-то не хватало. И не хватало сильно.

Он раздражённо выдохнул и повернул голову. Перед каретой мялся Хансен. Они уже прибыли к замку.

Когда Бейтрам вышел, Хансен поклонился. Бейтрам бросил испачканный платок на землю и направился внутрь. Небо окрашивалось в красный — солнце клонилось к закату.

Едва он переступил порог, раздался детский плач. Дети давно вышли из того возраста, но всё равно плакали часто.

Сегодня у них умерла мать — не удивительно.

— Вы вернулись, милорд. Я… касательно миледи… — начал дворецкий.

— Я знаю, — отмахнулся Бейтрам.

Он опустил руки в воду, которую подала служанка, смывая кровь и следы дороги.

— Похороны готовьте не спеша. В имуществе рода Орр ещё есть то, что предстоит уладить. Ты ведь не распустил слухи о смерти Сесилии?

— Разумеется, нет, милорд. Кроме того, что я сразу же отправил Хансена к вам. Мы даже врача пока не звали.

— И детям говорить не стоило. Расшумелись теперь…

Он взглянул в сторону, откуда доносился плач. Дворецкий склонил голову.

— Видите ли… это случилось, когда леди Джойс обмывала тело миледи. Прошу прощения.

Джойс внешне пошла в род Вальшайнов, но по характеру — была ближе к Оррам. Не к месту сострадательная: во время прогулок подбирала раненых птиц и больных кошек. С тех пор как состояние Сесилии ухудшилось прошлой зимой, она каждое утро приходила к матери, чтобы умывать и укладывать её.

Бейтрам не понимал таких действий — но дочерям почти не мешал. Ему просто не хотелось создавать поводов видеться чаще.

Он коротко цокнул и двинулся на звук плача. Комната, где Сесилия лежала последние месяцы, была не самой большой в замке, но самой светлой.

Полностью убранная, вычищенная, с ароматами, привезёнными со всех провинций — но запах смерти всё равно стоял глухо и прилипчиво. Бейтрам остановился у широко раскрытой двери.

Средняя дочь вцепилась в край кровати и, уткнувшись лицом, плакала. Младшая, на коленях рядом, жалко пыталась подражать. Джойс, стоявшая у изголовья, подняла голову и вздрогнула:

— Отец… Вы… на вашей одежде кровь!

— Не моя.

Он жестом остановил её и подошёл к кровати. Младшая съёжилась, средняя вскочила и поклонилась. Бейтрам взглянул на мраморно-белое лицо Сесилии.

Чтобы скрыть рану на шее, на неё надели пышный шёлковый шарф. Раньше он смотрелся чужеродно — теперь же, на бездушном теле, выглядел и вовсе нелепо.

Сомкнутые губы и веки не хранили следов боли. По словам Хансена, в какой-то момент её внезапно затрясло, словно в припадке — и дыхание оборвалось. Джойс и служанка видели это вблизи.

Бейтрам сел на край постели и коснулся её щеки. Казалось, там ещё теплился остаточный жар. Высохшая, обезвоженная кожа напоминала кору зимнего дерева — стоило надавить, и она бы осыпалась пеплом.

Он попытался вспомнить, как Сесилия улыбалась — но не смог. Перед глазами всплыла лишь одна сцена: пустые, выжженные глаза и лицо, с которым она сама поднесла лезвие к собственной шее.

Будь она чуточку хладнокровнее. Чуточку умнее — не так бы всё закончилось.

— Теперь-то она встретится с семьёй, — негромко сказал он.

Средняя снова всхлипнула. Дети знали: мать пыталась умереть сама. Так им объяснили — будто она не выдержала боли от гибели мужа и сыновей.

Джойс же, будучи умнее, одновременно жалела и злилась: мать, мол, покинула живых ради мёртвых.

Бейтрам не стал исправлять это недоразумение. Позор всегда вписывают в мёртвых.

— Проститесь с матерью. Она долго страдала — пожелайте ей наконец обрести покой.

Дети подошли. Джойс одной рукой взяла его ладонь, другой — ладонь Сесилии. Он нехотя коснулся её плеча.

В его голове уже шёл расчёт имущества Орров, которое следовало как можно скорее оформить.

***

Вино текло по подбородку Тома. Обычно он должен был возмутиться и взять салфетку, но сейчас просто сидел с чашкой, ошарашенно глядя на меня. Никс тоже застыл с недопитым чаем.

Обычно первым делом я бы заехала в торговую гильдию, но сегодня сделала иначе: заскочила в ателье, быстро сняла мерки и заказала платье — за срочную работу переплатив. На этой неделе я собиралась появиться на помолвке Изабель.

— Ты… что собираешься делать? — выдавил Том.

— Выйти замуж.

Он открыл рот ещё шире. Никс откашлялся и вмешался:

— Не знаю, что на вас нашло, миледи, но такие решения не принимаются внезапно.

— Это не внезапно, Никс. Я слушаю наставления Майи о замужестве уже два года. Просто теперь откладывать больше нельзя.

— Неужели был кто-то на примете? Если да, почему вы никак не опровергли эти грязные слухи всё это время? — Том уже повышал голос.

Я лениво посмотрела на него, опёрлась подбородком на ладонь и улыбнулась.

— Том, а как насчёт того, чтобы жениться на мне?

(П.П. Интересно, сколько лет Тому)