Это был не удар и не пинок. Что-то тяжёлое, словно плотная штора, обрушилось сверху, укрывая меня, и мир погрузился во тьму. Я в испуге приоткрыла глаза и сквозь ткань услышала рёв мужчины, которого секунду назад боялась до дрожи.

Я знала этот звук — звук насилия. Зрение отняла темнота, но слух уловил, как кто-то яростно бил и пинал его, выталкивая прочь. Сначала он ещё бормотал что-то жалобное и злое, но вскоре голос его надломился страхом и стремительно удалился.

Когда глаза привыкли к темноте, я заметила, что всё ещё судорожно сжимаю в руках ткань. Это был грубый, словно из колючего сукна, тяжёлый плащ. От него пахло пылью и сухой травой.

— А! — вскрикнула я, когда чьи-то руки резко подняли меня за плечи. Я забилась, пытаясь сбросить плащ, но руки не отпускали, а напротив — настойчиво толкали меня вперёд, туда, где я ничего не видела.

Не знаю, сколько времени я так брела, спотыкаясь, но вдруг над самым ухом раздался низкий голос:

— Если не хочешь снова пережить подобное — уходи отсюда. Немедленно.

В ту же секунду плащ с меня сорвали, а в спину толкнули так резко, что я едва не растянулась на полу. Удалось лишь выставить руки и не расшибить колени.

Передо мной тянулся коридор, и где-то в конце мерцал свет. В растерянности я огляделась — мимо проходили мужчина и женщина с бокалами в руках; они бросили на меня недоумённый взгляд, но промолчали.

Я обернулась назад — и не увидела никого. Толпа уже шумела у сцены: должно быть, представление начиналось, и все спешили занять свои места.

Сердце билось так яростно, словно пыталось вырваться из груди. Я знала: сюда я больше не вернусь. Подхватив подол платья, я кинулась вперёд, ноги дрожали, едва слушались.

Протискиваясь сквозь новых зрителей, я выскочила по лестнице и, наконец, вдохнула полной грудью свежий воздух. Свободное дыхание ударило в лёгкие, словно волна, и я жадно хватала воздух, чувствуя, как будто вернулась из самого ада.

На улице уже было тихо: почти все ушли внутрь. Я стояла одна, вся в липком поту, пытаясь прийти в себя. Но едва собралась с мыслями, как глаза предательски наполнились влагой, и слёзы потекли по щекам. В душе бушевал хаос — испуг, унижение, горечь и бессильная злость смешались в один невыносимый водоворот.

Что было бы со мной, если бы тогда никто не вмешался? Мужчина затащил бы меня внутрь, и я, как несчастная Сенар, оказалась бы на коленях, обнажённая и униженная, переживая самую постыдную муку.

Внезапно я поняла: это случится не один раз. Подобные вещи будут повторяться снова и снова. Чем больше мужских взглядов приковывает меня, тем больше тех, кто смотрит с похотью.

Меня била дрожь, слёзы катились без остановки.

Зачем вообще жить человеку? В жизни нет ничего хорошего.

Ведь ничего нельзя решить по своей воле. Я ничем не отличалась от сорной травы на обочине — никому не нужная, и всё равно, жива я или мертва.

Стиснув зубы, всхлипывая, я остановилась посреди дороги. Луна холодным светом озаряла пустынный путь. Издалека донёсся вой дикого зверя, и я машинально взглянула туда.

А что, если меня разорвут прямо здесь? Зверь хотя бы насытится и будет счастлив.

Эта мысль оплела разум, и я свернула прочь с дороги, в темноту. Под ногами хрустели и мялось в грязь полевые травы, и вдруг — я замерла. Я была не одна. В этом месте был кто-то ещё.

Сжавшееся сердце вновь забилось в отчаянном ритме. В памяти всплыло красное, отяжелевшее от хмеля лицо мужчины, дышавшего на меня мерзким перегаром.

Я схватила упавшую с дерева ветку — острый, обломанный конец походил на клинок.

Если жизнь всё равно бессмысленна — я не позволю снова тронуть себя. Пусть попробует коснуться — я вонзю острие и убью его, а потом уйду в горы и броошусь с утёса.

Терять мне нечего. У меня и так ничего нет.

Я осторожно двинулась вперёд, но сзади раздался шаг. Кто-то приближался. Всё тело моё окаменело. Я стиснула палку так, что та едва не раскрошилась в ладонях. И как только почувствовала дыхание за спиной, резко взмахнула, будто ножом.

— А-а-а!

Но удар не достиг цели. Соперник легко перехватил палку и вывернул мне руку. Я вскрикнула от боли, выпустила оружие, и он мгновенно подхватил его.

Острый конец сучка теперь был направлен прямо на меня. Я вскинула глаза, и по щекам покатились новые слёзы.

Смерть оказалась ближе, чем я думала.

— Дерзости тебе не занимать. Правда, силы в тебе кот наплакал.

Передо мной стоял мужчина в чёрном плаще, укрывавшем его, словно тень. Он негромко пробормотал что-то себе под нос и, небрежно бросив обломанную ветку в сторону, заставил меня, дрожащую, заикнуться:

— К-кто вы…

— Там дороги нет, юная леди. Куда это ты собралась?

Суховатый тон почему-то показался смутно знакомым. А непривычное обращение — «юная леди» — ошеломило ещё больше.

Широкие плечи, укрытые плащом, делали его похожим на бога смерти. Я невольно задрала голову, и тогда мужчина, возвышающийся надо мной на две головы, чуть наклонился. В свете луны вырисовалось его лицо.

— Заблудилась, дорогу домой позабыла?

Зеленые, как драгоценный камень, глаза блеснули. В слабом свете проявились резкие линии лица: глубокие глаза, высокий нос. И тогда же голос, спокойный, чуть ленивый, будто с примесью воздуха, совпал с голосом из моих воспоминаний.

— …Священник? Священник, это вы?

Напряжение вмиг спало, плечи бессильно опустились. Он заметил радость в моём взгляде и, слегка приподняв бровь, сбросил с головы капюшон. В ту же секунду я поняла смысл его слов — стоит только увидеть, к какому цветку слетаются пчёлы, и становится ясно, какие цветы обходят стороной.

Его волосы, чёрные как смоль, были чуть растрёпаны, но не выглядели грубыми. Узкие глаза излучали холод, но источали такой мощный свет, что их невозможно было забыть, увидев хотя бы раз. Прямой нос и плотно сжатые губы напоминали изображения богов из мифов, нарисованных в книгах, что когда-то показывала мне Лорель.

И всё же он был не «Гиер», добрый и милостивый покровитель, а скорее «Парки» — тот, кто приносит хаос и отчаяние. Но несмотря на это, он был самым прекрасным человеком из всех, кого я встречала в жизни, до такой степени, что казалось: весь мир создан лишь для того, чтобы оттенять его сияние.

Время будто остановилось. Я не могла отвести глаз от лица, словно сошедшего из сна, и тут он безразлично произнёс:

— Ребёнку не стоит одному ночью бродить.

На эти слова, словно прорвав плотину, из груди вырвался задержанный до сих пор вздох. Я облизала пересохшие губы и заморгала.

— Священник, что вы здесь делаете? — наконец осмелилась спросить я.

— Немного прогуливался… и заметил заблудившегося ягненка, свернувшего на глухую тропу, — прозвучал его холодный ответ.

Его глаза были прекрасны, но не теплы — скорее напоминали зимний холод, будто способный пронзить насквозь. Но, странным образом, именно это внушало мне уверенность: расстояние, которое создавал его взгляд, делало общение с ним безопасным.

— Я знаю, что вы заняты, но… не могли бы вы проводить меня до дома? — я собрала остатки смелости, решившись на непривычную для себя просьбу. Я боялась идти одна, а ещё — чувствовала странную радость и благодарность от того, что он оказался рядом, и хотелось продлить это мгновение.

Он долго молчал, глядя на меня с холодной отстранённостью, словно просьба уже тяготила его. И всё же, неожиданно легко он кивнул:

— Хорошо. А то снова заплачешь и заблудишься.

Щёки вспыхнули жаром от обиды. Я поспешно замотала головой, стараясь сохранить достоинство:

— Я вовсе не плакала!

— А на щеках тогда что? Сопли? — безразлично отозвался он и, не дожидаясь ответа, зашагал вперёд.

Я торопливо вытерла лицо ладонями и последовала за ним. Совсем недавно эта лесная тропа казалась мне дорогой в никуда — в бесконечное отчаяние. Судьба без выбора, жизнь, в которой смерть от когтей дикого зверя была бы всего лишь пустяковой случайностью, о которой никто не вспомнит. Одинокое странствие души, лишённой цели и смысла.

Но теперь, благодаря лишь одному чужому шагу впереди, этот путь словно изменился. И уже не возникало желания бросить себя навстречу хищнику, лишь бы прекратить всё.

Я замялась, всё ещё не решаясь, но слова сами сорвались с губ:

— На самом деле… всё это случилось из-за вас, священник.