Усталость, тянувшая плечи вниз, будто сама собой растворилась. Если бы кто-то спросил меня, когда я чувствую себя счастливее всего, я бы ответила: в тот миг, когда случайно поворачиваю голову — и вижу его.

…Хотя, наверное, я была бы ещё счастливее, если бы могла заранее знать, когда именно он появится.

— Тут что, какая-то потайная дверь есть? Одна я о ней не знаю?

Спрашивая я еле сдержала смешок, а Ларс, захлопнув книгу, ответил:

— Ну и как тебе чувство, когда работа как ты и хотела растёт в гору?

Я пристально смотрела на него, пока он медленно направлялся ко мне. Губы сами собой потянулись к ушам, и я торопливо откашлялась, собирая лицо.

— Ты хочешь что-нибудь?

Ларс, легко выудив из стопки бумаг отчёт о продажах и пробежав по нему взглядом, изогнул бровь.

— Если хочу?

— Я куплю. Семьдесят педиров потратить могу.

Он усмехнулся и бросил в рот миндаль, пропитанный мёдом.

— На эту сумму можно купить хороший отрез ткани. Купи себе новое платье.

— Я хочу потратить эти деньги на тебя.

— Так и потрать.

Я опешила от такой логики и нахмурилась.

— Ты считаешь, что моё платье такое ужасное? Оно почти новое, я его всего пару раз надевала.

Это то самое зелёное платье, от которого Майя пришла в восторг — говорила, что цвет мне невероятно идёт. Подобное у меня было, но то сильно жало в груди, вот и пришлось шить новое.

— Ты же каждый день только его и носишь?

Опершись на край стола и скрестив руки, Ларс чуть наклонил голову.

— Ты решила стать лесным духом? Каждый раз вижу тебя — и каждый раз зелёное.

— Это мой любимый цвет.

Я снова прокашлялась, разминая чуть онемевшие пальцы. Взгляд Ларса заметил это.

— Что с рукой?

— Кажется, свело. Если помять — проходит. Правда, потом немеет левая, и приходится мять её тоже.

Я попыталась сгибать пальцы — и в этот момент перед моими глазами возникла его большая ладонь. Я удивлённо распахнула глаза, посмотрела на него — он лишь слегка кивнул.

С сомнением, но и с надеждой, я неловко протянула руку. Ларс молча взял её. Его пальцы сильно надавили на сведённое место — и почему-то где-то внизу живота разлился резкий жар, от которого мне пришлось задержать дыхание.

Его руки были большими и тёплыми— совершенно не в сравнении с моими. Суставы крупные, но пальцы длинные и прямые, даже изящные. Каждый раз, когда его чуть шершаватая кожа касалась моей ладони, меня пробивала странная дрожь, от которой грудь сжимало. Сердце стучало так, будто собиралось вырваться.

Взгляд сам тянулся на плотно сжатые губы. Я старалась дышать ровно, но между бёдрами всё подёргивалось, и я не выдержала нарастающего жара.

— Почему можно держать меня за руку, а всё остальное — нельзя?

Брови Ларса едва заметно дёрнулись. Он посмотрел на меня так, будто не уверен, что правильно услышал.

— Что «нельзя»?

— В восемнадцать уже и женятся. А София, говорят, в семнадцать первого ребёнка родила.

Я бубнила это, чувствуя, что лицо сейчас вспыхнет до ушей. Глаза поднять не могла. Ларс уже собирался отпустить мою руку — и я поспешно добавила:

— Ладно, забудь. Просто помни ещё немного. Она всё ещё онемевшая.

— …Ты, правда…

Он смотрел так, будто не верил ни слову. Но когда я выпрямила мизинец, и тот оказался загнут под странным углом, Ларс закрыл рот и тяжело выдохнул.

Он снова взял мою руку. Теперь двинулся резко, нажимал сильно — не до приятных ощущений, но онемение уходило быстро.

Тишина получилась неловкой, но мне всё равно нравился сам факт: его ладонь держит мою. Я рассматривала мелкие и крупные шрамы на его руках, будто запоминая их, когда услышала его голос — ниже обычного.

— Днём ты заглядывала в лавку.

— А, да! Там была такая вкусная рыба! Я впервые её попробовала — в жизни ничего вкуснее не ела. Знаешь акарифса? Говорят, он водится только в море рядом с Фримонтом. Немного осталось, и если завтра вечером сможешь прийти, я скажу, чтобы приготовили.

Когда я, воодушевлённая, заговорила громче, Ларс чуть искривил губы, словно сдерживая улыбку.

— Я пробовал. Вкусная, да. Её сложно ловить и ещё труднее разделывать, так что не уверен, получится ли вообще продавать.

— Поэтому я отправила рыбу владельцу самого большого флота Эдмуса, столичной страже и в трактир «Сенн» в центре. Вдруг пригодится.

После того как Викман открыто объявил о торговле, Кирхин по указанию Ларса сделал пожертвование начальнику столичной стражи — «на безопасность столицы». Это было частью подготовки на случай внезапного налёта графа. Чем больше стражников на улицах — тем больше глаз.

В итоге у стражи стало лучше с провизией, они смогли заменить старое оружие и прониклись симпатией к дому Викманов. Иногда помогали при перевозке товаров, где-то закрывали глаза, где-то оказывали мелкие услуги. Поэтому им и отправили рыбу — чтобы не забывали.

Ларс хмыкнул и переспросил:

— А в трактир зачем?

— Потому что там каждый вечер собираются самые болтливые люди во всём городе. Завтра улицы уже гудеть будут от разговоров об этой рыбе. В следующий раз, когда привезут улов, все захотят попробовать. Спрос вырастет — а значит, и цену можно поднять.

Ларс кивнул, и в его красивых глазах словно мелькнула тень восхищения.

— Кажется, торговля — твоё призвание. Ты ведь поэтому позвала Тома и устроила такое представление на улице, когда они разделывали рыбу? Чтобы слухи разлетелись быстрее?

Том и Никс тогда действительно намучились. Акарифс, едва они приподняли деревянную крышку, подпрыгнул и, бешено работая плавниками, упал так далеко, что никто не ожидал. Люди на улице визжали и разбегались от огромной рыбины, которую видели впервые. Том и Никс только после долгой возни смогли его поймать.

Акарифс извивался как зверь, сверкая сотнями зубов, и затащить его обратно было непросто. Когда Том, Никс и работники начали разделывать его на заднем дворе, вокруг уже толпилось человек сорок.

— Я не думала, что будет такой переполох.

Я неловко улыбнулась. Решение заранее поделиться мясом с Тоном и Никсом было, по правде, мудрым. Хотелось верить, что этот вкус хоть чуть-чуть погасит их ругательства и проклятия в мой адрес.

Ларс некоторое время смотрел на меня молча, затем медленно отпустил мою руку.

— Зачем ты спрашивала у Тома о Поллуке Касторе?

Значит, Никс уже успел рассказать. Я как можно спокойнее ответила:

— Просто… решила, что информация пригодится. Раз вдруг появился соперник, кто знает, что Поллук может выкинуть? Надо понимать, с кем имеем дело.

— Я спрашиваю, почему именно у Тома? Он же мясник. С чего бы ему лучше всех знать о Поллуке?

Конечно, Ларс не пропустил это мимо. Я замялась, и его взгляд стал уже, настороженнее.

— Что ты скрываешь?

— Это не скрываю… просто…

Как объяснить про Патура? Подходящих слов не находилось, но смотреть на подозрительный взгляд Ларса было ещё труднее. Собравшись, я сказала:

— Ты же знаешь, что Лорель копалась в прошлом Нины и тогда сблизилась с Томом? Поэтому я сначала пошла к нему.

Брови Ларса едва заметно дрогнули — имя Нины, похоже, удивило. Я судорожно подбирала слова.

— У них общее… хобби. И есть клуб, где они этим занимаются. И я слышала, что Поллук тоже в этом кружке.

— В каком клубе?

— Я сама не знаю. Какое-то странное слово, будто иностранное.

Я отвела глаза к потолку, специально тянув речь, но взгляд Ларса всё сузился.

— Хочешь сказать, что такая любопытная непоседа, как ты, оставила бы это без внимания?

— Мне было не до того. Ты же знаешь, что произошло, когда я пошла к Тому. И сколько я ни спрашивала, Том толком ничего не объяснял. Больше узнавать было негде. Вот и подумала, что… наверное, это что-то не совсем приличное.

Я опустила глаза и изобразила слабость. Частично правда: Том действительно ничего мне не объяснил. Ларс, кажется, вспомнил похищение и тихо выдохнул. Он посмотрел на меня внимательнее.

— «Неприличное хобби», значит. И ты решила, что Том может знать слабое место Поллука?

— Да.

— И с чего ты взяла, что он скажет тебе правду?

— Том хороший. Когда я пришла к нему из-за тетради Лорель, он волновался за меня. Сказал, что я ему нравлюсь. Думаю… теперь мы можем считать себя друзьями. Я правда хорошо к нему отношусь.

— …Что?