На доске осталось четыре белых фигуры из отполированного мрамора и четыре чёрных — выточенные из обсидиана. Нельзя было с уверенностью сказать, кто ведёт в партии.

Пепельно-серые глаза Люсьен неторопливо скользили по шахматным полям. В её взгляде была такая сосредоточенность, что к ней страшно было прикоснуться. Правая рука, лежавшая на краю стола, едва заметно дёргалась — словно она что-то просчитывала.

Напряжение, заставлявшее нервничать даже наблюдающего, заставило Кирхина сухо сглотнуть. Хотелось пить, но тянуться к чашке было страшно — казалось, Бейтрам за такое мог убить.

Молчание тянулось, будто вечность. И именно в тот момент, когда Кирхин начал думать, что лучше бы он просто спал дальше, он резко выпрямился — Люсьен подняла чёрную ферзь.

Её пальцы, тонкие и чуть костлявые, уверенно поставили фигуру.

— Шах и мат.

Она почти не говорила всё это время — голос охрип, давая понять, что горло уже давно высохло. Кирхин поспешно наклонился над доской — не верилось. Почему шах и мат, если на доске ещё столько фигур?

Можно ли спросить?..

Он медленно перевёл взгляд на Бейтрама — и рот сам собой приоткрылся. На устах графа играл холодная, жутковатая улыбка. Он без всякого сопротивления опрокинул своего короля.

— Ваша сосредоточенность поразительна, леди Викман. Я проиграл.

— Т-ты… ты правда победила графа? Правда, Люси?

Он специально преувеличил восторг, пытаясь компенсировать её мертвенную бледность — хотелось хоть как-то поддержать. Но Люсьен даже не дрогнула. Она продолжала смотреть на поверженного короля так, будто ещё не вернулась в реальность.

Бейтрам медленно поднялся.

— Теперь вы сможете встретить рассвет вместе с бароном.

Эти слова подействовали так, будто кто-то окликнул её по имени: Люсьен резко вскинула голову. Кирхин подошёл ближе, но её напряжение всё ещё стояло в воздухе, словно обнажённое лезвие. Даже положить руку ей на плечо было страшно.

Он посмотрел на Бейтрама. Тот с невозмутимым лицом сказал:

— Кажется, дождь тоже закончился. Не стану более отягощать ваше гостеприимство. Этот вечер был приятным, барон.

— У-уходите?.. — Кирхин даже не знал, что сказать.

— Провожать не надо. В следующий раз сыграем уже с моим ферзем и конём, леди.

Бейтрам, слегка склонив голову в вежливом поклоне леди, уверенно пересёк коридор. Кирхин сделал несколько шагов вслед, но остановился.

— Вы… вы действительно уезжаете,? Лорд Вальшайн?

Он поспешно прикусил язык — не то чтобы хотел его останавливать. Бейтрам взял из рук верного Брука, который тоже не сомкнул глаз, тяжёлый плащ. Кирхин наблюдал, как граф выходит из дома, и лишь когда тот окончательно скрылся за дверью, тяжело выдохнул.

— Зачем он вообще приходил? Чтобы свести нас с ума? Не ради партии шахмата же в такую ночь… Люси, он… он ничего тебе не говорил? Не угрожал? Почему вы вместо сна играли до рассвета? О чём вы говорили, черт побери?

Он выплеснул всё, что крутилось у него на языке, и с шумом опустился на диван. Но ответа не последовало.

— Люси?

Едва повернув голову, Кирхин вскочил и метнулся вперёд — Люсьен, словно кукла с перерезанными нитями, сползала с кресла.

Он успел подхватить её и опустился на одно колено. Её хрупкая спина была насквозь мокрой от пота.

— Люси! Брук! Брук, быстрее!

Её веки были плотно сомкнуты, будто она никогда больше не откроет глаза. И только теперь Кирхин понял, какое чудовищное напряжение она одна выдерживала всё это время. Пока он, идиот, спал, Люсьен оставалась один на один с этим чудовищем.

— Быстро, в комнату! Позовите врача — немедленно!

Он прижимал Люсьен к себе, отдавая распоряжения подбегающим Бруку и слугам, когда вдруг что-то упало на пол. Кирхин опустил взгляд — из ослабевших пальцев Люсьен выкатилось маленькое стеклянное нечто.

— Что это?..

Он замер. Это был изящный флакон духов — без сомнения, тот самый, что он когда-то ей подарил. И последний раз он видел его… на поясе Ларса.

…Граф принёс его с собой?

Если так, то насколько много он знает?

Кирхин взглянул на мертвенно-бледное лицо Люсьен, затем перевёл взгляд на дверь, за которой исчез Бейтрам.

На этот раз он пришёл без меча. Но в следующий — может явиться с ним.

Тяжёлый вздох повис в воздухе.

***

Тук-тук.

Послышался вежливый стук — и Бейтрам открыл дверцу кареты. Увидев склонившего голову Квидо, граф чуть прищурился — он почувствовал запах крови.

— Ты ранен.

— Простите, милорд. Недооценил противника.

— То есть ты упустил его.

Квидо безмолвно склонил голову. Это значило: можете отрубить мне голову, когда пожелаете.

Однако Бейтрам лишь тихо усмехнулся и скрестил ноги.

— Было бы скучно, если бы поймал с первого раза. По крайней мере, без пользы дело не прошло — этого достаточно.

Он, конечно, всегда был к Квидо великодушнее, но настолько легко спускал ошибку впервые.

Квидо поднял голову, пытаясь скрыть удивление.

— Похоже, вы в хорошем настроении. Как вам Викманы?

— Было довольно забавно. Даже очень.

Это было больше чем он ожидал, потому Квидо поднял взгляд. И правда — в глазах Бейтрама всё это время тлело едва заметное, но ясное удовольствие. Он негромко продолжил:

— Если Викманам суждено сыграть крупную роль в этой игре, центром будет не Кирхин, а его сестра. Кирхин — пустозвон и ничтожный разгильдяй, так что кто бы ни стоял за семейством Викман, в таких расчётах на него ставить никто бы не стал. Но сестра — дело иное.

Это звучало вполне убедительно. Квидо вспомнил пепельно-ясные, блестящие от ума глаза Люсьен и спросил:

— Может ли она быть шпионкой, внедренной другими?

— Не уверен, что между ними существует подчинительная связь. Брат с сестрой несомненно дружелюбны друг к другу.

Бейтрам, скрестив руки, посмотрел в окно.

Дорога размокла, карету заметно трясло, но это его ничуть не раздражало. Серый лес за стеклом напомнил шахматную доску.

То, как она вошла в его жизнь, было почти смешно.Худенькая, крошечная, едва ему по плечо — и всё же, вместо того чтобы избегать его взгляда, она смотрела прямо. Нет — изучала.

Ему вдруг стало смешно, и он чуть пошевелил пальцами. Сколько он помнил, люди либо не смели смотреть ему в глаза, либо, если и смотрели, делали это с ужасом, боясь оскорбить.

Но эта маленькая леди была иной.Впервые в жизни кто-то смотрел на хищника — как на объект исследования. Словно пытаясь понять, как устроены клыки и когти. Чтобы однажды — выломать их.

Слишком смело для ребёнка и слишком хладнокровно для человека.

Она не была неосторожной. Она знала, что делает. Умная, внимательная, и…

…бесстрашная.

Иначе она не смогла бы два часа держать одну партию.

«Тогда я буду считать, что ставлю на кон свою жизнь, и сделаю всё возможное.»

Бейтрам тихо рассмеялся.

Ясный голос Люсьен все еще стоял в ушах. Наверное, такое сладкое, тянущее послевкусие оставалесь именно из-за боевого духа, что звучал в нём.

Не каждый способен, стоя перед тем, кто может переломить твою шею в любую минуту, не просто не бояться — но решиться драться.

А Люсьен даже не просто драться хотела — победить.

С первой партии стало ясно, что её слова о том, что она ни разу не играла, — ложь. Со второй — что опыт у неё всё же не так уж велик.

И всё же захотелось испытать её. Узнать, кто такая Люсьен Викман.

Едва она увидела флакон духов, её сосредоточенность стала нешуточной.

Её слова о том, что она «ставит на кон собственную жизнь», уже не казались пустой бравадой. Если бы в итоге она не смогла победить — возможно, она бы положила вместо Кирхина собственную голову.

Каждый её ход был до боли отчаянным, но выверенным.

На самом деле вредить Кирхину он и не собирался. Как бы там ни было, без повода нападать на дворянина, оказавшего гостеприимство — нельзя. Такое даже корону втянуло бы в конфликт.

И потом — человека настолько простого и наивного, как Кирхин, куда выгоднее оставить в живых. От него можно получить информацию. Но вот Люсьен Викман…

Её он не собирался отпускать победительницей. Хотя признал, что недооценил её.

В любом случае — поражение было честным. Просчитать несколько ходов вперёд — нетрудно. Но он проиграл потому, что Люсьен застала его врасплох. Она успела понять его стиль по нескольким партиям и использовала это. Одновременно просчитывать собственную стратегию и заманивать противника в ловушку — это совсем другой уровень.

Она оказалась куда умнее, чем Бейтрам предполагал. А если учесть, что ей всего восемнадцать…