Умру ли я?

Голод и жажда давно забылись, их заслонил всеохватывающий страх. Я моргнула, прислушиваясь к стонам и крикам, что витали в воздухе, будто призраки. Слёзы, которые без конца текли раньше, давно высохли и оставили только сухой след на коже.

Сколько ни думай — всё бесполезно. Никто не станет слушать мои слова, никто не встанет на мою сторону. У меня только два пути: признать вину и быстро взойти на виселицу, или отрицать до конца, пока не сломает пытка Питерсона, — и всё равно умереть, но уже в муках.

Если так… может, лучше сразу?

Я поднялась с холодного жёсткого стула, и одеревеневшие мышцы заныли, словно ржавые петли. Тело тут же пронзила дрожь; я обхватила себя руками, но это не принесло ни капли тепла.

Были мысли — убить Питерсона и умереть вместе с ним. Но я отогнала их: стоит мне промахнуться, и он превратит мою жизнь в ад, страшнее любого ада после смерти. Да и он ведь не источник моего несчастья. Его смерть ничего не изменит.

Я медленно оглядела комнату — стены из камня, каменный пол. И вдруг с горькой усмешкой подумала: это самая просторная комната из всех, что у меня когда-либо были.

Я не ожидала, что последние дни проведу именно здесь, но вряд ли моя судьба привела бы меня к чему-то лучшему. Как сказал Питерсон, даже проживи я дольше, ничего радостного меня бы всё равно не ждало.

На стенах торчали металлические крюки для свечей. Они были достаточно высоко, так что пришлось бы встать на стул. Место подходило как нельзя лучше.

Я опустила взгляд на запылённую юбку. Там, где я недавно штопала разрыв, ткань держалась неровным стежком. Я хрипло усмехнулась — всего несколько дней прошло, а кажется, будто вечность.

Схватив ткань, я изо всех сил дёрнула — полотно расползлось, оставив в руках длинный клочок. Казалось, слёзы иссякли, но всё равно одна тяжёлая капля сорвалась и упала на пол.

Скрутить ткань в петлю оказалось просто. Даже сквозь затуманенные слезами глаза пальцы работали ловко. Я потянула концы в разные стороны, проверяя узел, и вдруг из груди вырвался сдавленный всхлип.

Я знала: жить незачем. Но всё равно умирать не хотелось. Слишком жалкой казалась вся моя жизнь, чтобы закончить её вот так. А может, именно поэтому смерть и была выходом…

…Как там мама? Счастлива ли она теперь с Хосе? Может, если бы я, как младший брат, подхватила ту заразу, всё закончилось бы раньше и проще.

Сможет ли Лорел когда-нибудь вернуться на родину и увидеть сестру? Вряд ли… Всё её маленькое, бережно собранное состояние уже перекочевало в карманы какого-нибудь проходимца из театра.

Узнает ли священник обо мне?..

Поглаживая узелок я вытерла слёзы. Если бы знала, что всё обернётся так, не назвала бы своё имя, прощаясь с ним. Тогда он бы не узнал, что та служанка по имени Люсьен, якобы отравившая дворянина, — это я.

В тот день, несмотря на всё пережитое, удивительно, но мне приснился хороший сон. Я гуляла со священником по улице, залитой тёплым солнцем, в прекрасном чистом платье, какое обычно носят только знатные барышни. Не помню, о чём мы говорили, но впервые в жизни я смеялась от счастья. Его холодные зелёные глаза показались чуть мягче, а тепло, исходившее от него рядом, казалось таким надёжным. Наверное, так выглядит рай. Было бы чудесно гулять там вместе с ним.

Ах, но для этого и священник должен умереть… значит, пройдёт какое-то время, но однажды это случится. Он, разумеется, попадёт в рай — ведь он священник. А вот я? Смогу ли я туда войти? Кажется, особых грехов за мной нет. Ну, иногда я обманывала госпожу и ленилась, но если даже за такое отправляют в ад, там, наверное, и шагу ступить негде будет.

Конечно, ад шире, чем рай. Ведь в мире плохих людей куда больше, чем добрых. Но всё же, чтобы наверняка попасть в рай, не нужно ли совершить хоть одно доброе дело?

Я задумчиво уставилась в пол и вдруг — ах! — подняла с угла маленький камешек. Было одно дело, что не давало мне покоя. Я подумала, что хорошо всё же, что Лорел научила меня грамоте. Пусть я писала далеко не идеально, но хоть немного могла выразить свои мысли:

Обязательно закрывайте окно в комнате госпожи Вино.

Если она снова простудится, может умереть.

Госпожа Элмон редко туда заходит, так что поймёт не скоро. А когда поймет, госпожа Вино уже встретиться со мной.

Интересно, в раю госпожа Вино сможет говорить? По крайней мере, уж дерьмом она там кидаться точно не станет. Теперь я научилась уклоняться, но всё же… А может, она явится с таким же суровым лицом, каким я видела её на старой фотографии. Тогда мы и не узнаем друг друга — я ведь никогда не видела её в молодости, а она в здравом уме не разглядывала моего.

— Обидно, — пробормотала я. — А ведь не сосчитать, сколько раз меняла ей пелёнки…

Бормоча что-то себе под нос, я опустила камешек и поднялась на ноги. Дрожа от напряжения, потащила стул к кольцу для подсвечника, и ноги у меня косились на каждом шагу. Хотелось вспомнить хоть одно счастливое мгновение, которое дало бы сил, но в голове зияла пустота. В памяти всплывали лишь картины: как я сгребала снег, таскала дрова, ходила на рынок или стирала бельё, — и ни одна из них не вызывала радости.

Моя жизнь не оставила воспоминаний, достойных того, чтобы о них тосковать. Эта мысль так опечалила меня, что, встав на стул, я долго не могла отдышаться и лишь беззвучно рыдала. Стоило вспомнить кинжал, который держал в руках Питерсон, как сердце тут же сжалось — слишком страшно было представить, что мои крики смешаются с пятнами на том лезвии.

Поэтому я стиснула кулаки и попыталась думать не о его окровавленном клинке, а о крови на руке священника, которой он однажды укрыл меня своим плащом.

Я вспомнила его тяжёлый и тёплый плащ, запах сухих трав, что исходил от ткани, и его сильные руки, без колебаний избившие мерзавца, издевавшегося надо мной. Сделав глубокий вдох, я поднесла подбородок к верёвке, но тело предательски дрожало. Сдерживая рвущийся наружу всхлип, я накинула петлю себе на шею.

Я уже зажмурилась, когда вдруг раздался раскатистый окрик:

— Эй, ты там! Что за глупости творишь?!

Я оцепенела. Сейчас или никогда. Ощущая, что это последняя возможность, я рефлекторно оттолкнула ногой стул. В горле тут же разросся удушливый ком, я забилась в воздухе, но в этот миг кто-то стремительно подбежал и подхватил меня за ноги, пытаясь приподнять.

"Нет! — в ужасе мелькнула мысль. — Если я останусь жива, Питерман!.."

— Пусти меня! — я отчаянно вцепилась в петлю, но силой, что удерживала меня, сопротивляться было невозможно. Верёвка соскользнула, и я потеряла равновесие, грохнувшись на пол.

Казалось, что лицо должно было больно удариться о землю, но под щекой неожиданно оказалось что-то упругое. Оно приподнималось и опускалось, будто дыхание. А в нос обрушился тяжёлый, дурманящий аромат, от которого кружилась голова.

— Обнимать красавицу всегда приятно, — лениво протянул над ухом незнакомый голос. — Но эта красавица уж больно юна.

Я с испугом рывком поднялась. Подо мной лежал мужчина с густыми рыжими волосами и в дорогом наряде, и он улыбался, глядя прямо на меня.

Я ничего не понимаю и, словно настороженная кошка, начинаю отступать назад, озираясь по сторонам. И тут замечаю: за мужчиной, который отряхивая пыль поднимается на ноги, стоит нахмуренный Питерсон.

Когда незнакомец выпрямился, я поняла, насколько он высок и статен — рядом с ним Питерсон казался ещё меньше. На нём был идеально сидящий тёмно-синий бархатный сюртук, а на груди блестел знак с изображением быка. Судя по виду, ему было лет двадцать с небольшим. Красивый юноша, весь дышащий молодой энергией. Под слегка опущенными уголками глаз выделялась родинка, придававшая лицу особую выразительность, а серебристый шарф на шее сразу выдавал в нём человека, привыкшего тщательно заботиться о своём облике.

Мужчина покачал головой и ясным голосом сказал:

— Что ж, не зря пришёл. У вас тут охрана до смешного небрежная. Скажи, Питерсон, мне стоит думать, что вы намеренно решили выставить наш род в смешном свете?

— Я не хотел этого. Прошу не заблуждаться, господин Кирхин, — Питерсон поспешно склонил голову, хотя лицо его оставалось недовольным.

А я, сбитая с толку, едва держалась на ногах, и от уверенных шагов мужчины, быстро приближавшегося ко мне, сил не осталось вовсе — я опустилась прямо на пол. Он без колебаний присел передо мной и, коснувшись пальцами моего подбородка, усмехнулся:

— Это ты? Ведьма, что отравила моего отца?

Его глаза, чистые и голубые, напоминали ясное небо. Я, заворожённая их безмятежным блеском, невольно застыла, но он нахмурился:

— Лицо у тебя в плачевном состоянии. Но, надо признать, милая.

Его пальцы легко скользнули по моей щеке, словно это было привычным жестом, отточенным годами. На это я невольно застыла, а Питерсон резко произнёс, словно предостерегая:

— С заключёнными запрещены подобные вольности. Отойдите.

— Не забывай, Питерсон, — в голосе Кирхина звучала насмешка, но взгляд оставался холодным, — я здесь представляю род Викманов. Если бы я хоть немного задержался, эта девчонка уже болталась бы в петле, и тогда я навсегда лишился бы единственного способа узнать правду о последних днях моего отца.

Он говорил легко, почти насмешливо, но глаза оставались острыми, и Питерсон, уловив это, начал оправдываться:

— Обычно охрана на месте, правда… я всего на миг отлучился…

— Оправдания можешь оставить при себе. Ходят слухи, будто мой отец пытался принудить эту девчонку, а она, не желая подчиниться, дала ему яд. Ты тоже так думаешь?

Питерсон не решился ни подтвердить, ни опровергнуть. Произнести подобное вслух перед человеком из рода Викманов — значило покуситься на честь барона. Увидев его замешательство, Кирхин неодобрительно цокнул языком:

— Прости, но вынужден сразу сказать: эта версия ложная. Совсем не так всё было.