Месяц, что прошёл с момента, когда Хуань впервые открыл глаза, был похож на вечность для врачей павильона. Его состояние было критическим с самого начала, и каждое новое утро для них становилось настоящим испытанием. Они изо дня в день боролись за его жизнь, словно сражаясь с невидимым врагом.

Сначала — кровотечения. После того, как его тело было частично разрушено взрывом, ткани не восстанавливались, как у обычных людей, а медленно отторгали любую попытку заживления. Множество раз в палату вбегали врачи, проверяя бинты, каждый раз находя под ними новые пятна крови. Вся кожа, что должна была затянуться коркой ожогов, постоянно лопалась, и они то и дело вынуждены были заново перевязывать раны, при этом следя за тем, чтобы инфекция не проникла в открытые повреждения. Несколько раз они были вынуждены использовать особые пасты, которые с трудом замедляли кровотечение, но лишь временно. Каждый день врачи погружались в книги древних лекарей, пытаясь найти способы, как остановить его медленное умирание.

Затем — ожоги. Их пытались залечить мазями из редких трав, специально доставленных с горных склонов, где росли особые целебные растения. Они натирали его обожжённую кожу мазями, втирали с осторожностью, чтобы не повредить ещё больше. Ожоги покрывали значительные участки его тела, превращая каждый новый сеанс в болезненное испытание. В моменты, когда боль захлёстывала его настолько, что он мог очнуться на миг, они спешно вводили его в забытье иглами и снадобьями, зная, что без этого он бы попросту не выдержал.

И, конечно, ампутации. Потеря руки и ноги была непоправимой утратой, но заживление оставшихся конечностей было первостепенной задачей. Страшная инфекция, угрожающая распространяться по телу, заставляла врачей оставаться у его ложа днями и ночами. Они применяли акупунктуру и лекарию, стараясь предотвратить гангрену и следя за тем, чтобы ткани хотя бы частично начали восстанавливаться.

Недели шли, и постепенно, почти незаметно, его состояние начало стабилизироваться. Врачи наконец могли позволить себе дышать немного свободнее, хотя каждый шаг по выздоровлению давался с невероятной трудностью. На протяжении всего этого времени Хуань был молчаливым свидетелем их усилий. Он редко открывал глаза, и ещё реже показывал хоть какие-то признаки осознанности, но его жизнь всё же удерживалась на грани благодаря их мастерству.

Однажды, когда они почти уже поверили в чудо, что его состояние перестало быть столь опасным, в павильон пришёл старейшина Цзинь Шан. Тот самый, который некогда отправился в путь после отбора учеников, а теперь стоял у ложа своего друга, глядя на израненное тело Хуаня. Его лицо было суровым, но в глазах мелькали тени печали.

Цзинь Шан сел рядом с постелью, его руки покоились на коленях, а взгляд оставался прикованным к неподвижной фигуре перед ним.

– Ты... всегда был сильным, Хуань, – произнёс старейшина с тихой тяжестью в голосе. – Никто не мог бы предугадать, что случится с твоей школой. Никто. Но я должен был быть рядом. Я должен был предупредить тебя, но не успел. Теперь... ничего не изменить.

Цзинь Шан на мгновение замолчал, склонив голову. Его руки сжались в кулаки, хотя голос оставался размеренным, словно он говорил не с Хуанем, а сам с собой, отчаянно пытаясь осмыслить случившееся.

– Вся деревня сгорела, как и школа. Я видел, что от неё осталось... Пепел. Я думал, что потерял всех. Ты был среди тех, кого я считал погибшими. И, возможно, тебе было бы проще уйти с ними. Может быть, мы... все сейчас в проигрыше. Ты потерял больше, чем просто школу. Я знаю это.

Старейшина продолжал, его голос был спокоен, но в нём звучала горечь.

– Я не знаю, кем были те люди. Но я найду их. И когда найду — они заплатят за всё. За твою боль, за тех учеников, за деревню... за тебя. Но ты, Хуань, должен жить. Ты единственный, кто сможет справиться с этим так, как никто другой не смог бы.

Хуань слушал, не делая ни малейшего движения. Он просто лежал, его глаза были открыты, но они не выдавали никаких эмоций. В них не было апатии, но и не было явного отклика на слова старейшины. Как будто он смотрел, но не видел. Взгляд был тяжёлым, застывшим на грани понимания, но лишённым жизни. Врачи, находящиеся неподалёку, затаили дыхание, глядя на эту картину, не решаясь вмешиваться.

– Ты должен выжить, Хуань, – повторил Цзинь Шан, поднимаясь на ноги. – Ты всегда был сильнее нас всех.

Цзинь Шан стоял у постели Хуаня, его слова растворялись в тишине, словно эхо в пустом зале. Врачебный павильон, утопающий в мягком свете тусклых фонарей, казался местом покоя и умиротворения. Лёгкий шорох бинтов, приглушённые шаги врачей — всё это сливалось в фоновый шум, оставляя старейшину один на один с его мыслями и неподвижным телом друга. Хуань не подавал признаков жизни, глаза его были открыты, но казалось, что за этим взглядом скрывалась бездна, в которую невозможно было заглянуть. Лежал он словно статуя, застывшая на грани разрушения.

Мир вокруг словно замер, словно сам воздух стал вязким и плотным, а время растянулось, будто затаило дыхание, ожидая чего-то неизбежного. Цзинь Шан наклонился к Хуаню, едва различимые движения его губ передавали слова, наполненные болью и обещанием мести. Он говорил о прошлом, о боли утраты, о долге и возмездии, и в этот момент казалось, что мир уже никогда не станет прежним.

Но внезапно, в одно короткое мгновение, что-то изменилось.

Где-то в глубине глаз Хуаня, скрытых от постороннего взгляда, вспыхнул слабый огонёк. Это была не жизнь, не слабый признак выздоровления — это был чистый, дикий огонь ненависти. Он зародился в самых тёмных глубинах его существа, медленно разгораясь, как дремлющий вулкан, готовый вот-вот взорваться. Взгляд, который минуту назад казался пустым и безразличным, начал меняться. Сначала едва заметно, но потом всё сильнее, как если бы что-то жуткое и неестественное просыпалось внутри него.

Огонь разгорался всё ярче, словно свет сверхновой звезды, озарившей его затуманенное сознание. Глаза, до этого покрытые тусклой пеленой, вдруг засверкали, излучая невероятную силу. Врачей охватил инстинктивный страх, они замерли, почувствовав странную, удушающую волну, которая исходила от тела Хуаня. Это убийственное намерение было почти осязаемым, оно наполнило воздух густой тяжестью, как перед началом бури. Каждый, кто находился в павильоне, внезапно ощутил ужас, похожий на холодное дыхание смерти.

Намёк на ярость в глазах Хуаня превратился в бурю. Губы его, обветренные и покрытые трещинами, медленно задрожали. Он не мог говорить, тело его было слишком слабым, но те, кто стоял рядом, могли видеть, как его губы беззвучно шевелятся. Одно слово проскользнуло по ним, словно раскалённое лезвие, пронизывая воздух:

«Разорвать».

Это было не просто слово — это было обещание, клятва, пропитанная кровью и ненавистью. Словно тьма, которую он пронёс сквозь свои кошмары, теперь прорвалась наружу и материализовалась в этой беззвучной ярости. Вся его суть излучала жестокое, убийственное намерение. Врачебный павильон, который только что был местом мира и исцеления, мгновенно наполнился жуткой атмосферой страха. Каждый, кто находился поблизости, инстинктивно шагнул назад, словно чувствуя, как эта волна ненависти поглощает их, как она проникает в их лёгкие, делая каждый вздох тяжёлым, каждое движение медленным. В воздухе повисла напряжённость, настолько густая, что её можно было почти осязать.

Но это длилось лишь мгновение. Хуань был слишком слаб, его тело ещё не восстановилось, и волна ярости начала угасать так же внезапно, как появилась. Врачи быстро опомнились и бросились к нему, пытаясь удержать его, чтобы он не причинил себе ещё больше вреда. Они старались осторожно зафиксировать его руки, проверяя бинты и раны, но никто не осмелился заговорить. Страх ещё плотно сидел в их сердцах, хотя намерение Хуаня угасло вместе с его кратким всплеском силы.

В дверях появился мастер павильона, его лицо было мрачным и полным тревоги. С хладнокровной точностью он взял иглы и, используя акупунктурные точки, ввёл Хуаня в состояние глубокого сна. Только когда тело героя снова погрузилось в неподвижность, напряжённая атмосфера начала медленно рассеиваться, словно туман, что сходит после долгого дождя.

Прошли недели, превращаясь в месяцы медленного восстановления. Хуаню потребовалось много времени, чтобы его тело хоть немного восстановило силы после того, что с ним произошло. Каждый день был для него испытанием — от физической боли до ментальной тяготы, но его состояние постепенно стабилизировалось. Врачи с самого начала не верили, что он сможет пережить такую травму, но их упорный труд, сложные лекарственные смеси и древние техники лечения позволили ему выжить.

Каждый день врачи проверяли его состояние, контролируя температуру, давление и обрабатывая раны, которые заживали медленно и с трудом. Особое внимание они уделяли его оставшейся руке и ноге, поддерживая циркуляцию ци в теле, чтобы сохранить его оставшуюся силу. Они использовали специальные мази для регенерации кожи, устраняли остатки некроза и воспалений, но ожоги, оставшиеся после того трагического дня, медленно превращались в грубые, изуродованные шрамы, напоминая о той боли, через которую ему пришлось пройти. Левые сторона тела — там, где он потерял руку и ногу — всё ещё оставалась безнадёжно деформированной, и врачи понимали, что вернуть её было невозможно.

Но медленно и настойчиво, день за днём, они помогали ему встать на ноги. В начале это были просто попытки приподняться на подушках или сидеть, опираясь на спинку кровати, но каждая такая попытка давалась ему с невероятной болью. Он всё ещё не мог сидеть долгое время, мышцы его атрофировались от долгого лежания, а тело оставалось слабым и израненным.

На протяжении этого времени трое учеников, прошедших отбор, приходили навещать Хуаня. Это были именно те дети, которые в тот роковой день уехали в секту, благодаря чему избежали участи своих семей. Их лица несли печать утраты — никто из них не был прежним. Боль от потери родных разъедала их души, и хотя они пытались скрывать свои чувства, каждый их визит напоминал Хуаню о трагедии.

Первым пришёл Сяо Мин, один из самых одарённых учеников, который отличался особым вниманием к деталям в технике. Когда он вошёл в палату, его глаза были полны неуверенности. Он сел рядом с постелью Хуаня, стараясь не смотреть на его изуродованное тело, но всё-таки его взгляд время от времени скользил к пустому рукаву и одеялу, под которым была скрыта культя ноги.

— Мастер Хуань, я... — начал Лян Юй, но не смог закончить. Слова застряли в его горле, и он лишь покачал головой, не зная, что ещё сказать.

Хуань смотрел на него, не подавая виду своих эмоций, лишь кивая в ответ, как будто слышал Лян Юя сквозь пелену своего собственного внутреннего мира. Тяжесть их молчания была почти осязаемой, и Лян Юй вскоре ушёл, оставив позади чувство вины и сожаления.

Следующей пришла Юнь Линь, младшая из учеников. Её глаза были полны слёз, но она старалась держаться, показывая своё уважение и привязанность к учителю. Она села у его кровати, сжимая свои тонкие пальцы и тяжело вздыхая.

— Они все... ушли, — сказала она тихо, её голос был полон боли. — Моя семья... Моя мама...

Юнь Линь долго сидела, не зная, как продолжить, и лишь смахивала слёзы. Она старалась не показать свою слабость, но Хуань видел, как тяжело ей было справиться с этим горем. Он не мог ничего сказать ей в ответ, его тело и разум всё ещё были истощены, но в его глазах было достаточно понимания, чтобы она почувствовала, что её боль разделена.

Последним пришёл Вэй Ло, самый молчаливый из трёх учеников. Он сел рядом с постелью Хуаня, не говоря ни слова. Вэй Ло был из тех, кто редко показывал свои эмоции, но его сжатые кулаки и напряжённое выражение лица говорили о том, что он внутренне разрушен. Он смотрел на Хуаня, но в его глазах не было печали — только глубокая, затаённая ярость.

— Мы будем мстить, — произнёс он вдруг, нарушив тишину. Его голос был твёрдым и решительным, но в нём звучал холод. — Мы не позволим этому остаться без ответа.

Хуань вновь кивнул, его лицо оставалось неподвижным. Он знал, что слова Вэй Ло были выражением общего настроения в секте, но пока что ни у кого не было достаточной силы или возможностей для того, чтобы реализовать эти планы.

Наконец, наступил тот день, когда Хуань смог самостоятельно сесть на кровати. Это было огромным достижением, учитывая состояние его тела. Медленно, сдерживая боль и напрягая каждую мышцу, он приподнялся, опираясь на руку и подтянув тело вперёд. Врачи наблюдали за ним, готовые помочь в любой момент, но они знали, что это важный шаг на пути к его восстановлению.

Каждое движение давалось ему с трудом. Боль охватила всё его тело, но он не позволял ей взять верх. Его дыхание было тяжёлым, но спокойным, глаза сконцентрированы на простом, но, казалось бы, невозможном действии — сесть и держать себя в вертикальном положении. Пот стекал по его лбу, но он не обращал внимания, сосредотачиваясь на одном — на том, чтобы победить своё тело и не позволить слабости снова овладеть им.

И вот, спустя долгие мучительные минуты, он наконец-то сидел. Врачи с осторожностью следили за его состоянием, проверяя пульс, но никто не мешал ему, понимая, что это был важный момент. Его мышцы дрожали, а оставшаяся рука была напряжена, но Хуань не собирался падать. Это была победа, пусть и маленькая, но в его внутреннем мире она означала куда больше — она символизировала возвращение контроля над своим телом.