Где... где я?

Я делаю глубокий вдох, который тут же переходит в приступ кашля, когда я сплевываю... что-то на землю. Кх! Отвратительно. Что за позор. Надеюсь, рядом нет никого, кто увидел бы мой позор!

Эти мысли рождаются во мне и тут же умирают. Я изо всех сил пытаюсь сохранять спокойствие, но уже чувствую приступ паники.

До меня доносится запах сырости, старых камней и ржавчины.

Это не моя спальня и не больница, в которую меня бы отправили.

Что случилось?

Ничего не понимаю, от слова совсем.

Каменные кирпичи, которые я вижу сквозь водопад своих светлых волос, на удивление четко видны, будто бы расстояние не влияет на мое зрение. Даже тьма стала не непроницаемой завесой, а всего лишь глубокой тенью. Вместо непонятного шума снаружи, я с идеальной четкостью слышу отдельные звуки капель и скрип деревьев.

В воздухе пахнет сыростью и железом, а вкус на моем языке казался настолько же приторным, сколько и отвлекающим. Каждое ощущение переливается то в одно, ненадолго привлекая мое внимание, прежде чем другое вступает в свою власть, словно в дезориентирующем танце. Очень скоро сенсорная перегрузка перерастает в острую боль.

Плохо.

Мне нужно понять.

Я оцениваю окружающую обстановку и дрожу от страха.

Мои запястья скованы цепями, а ноги лежат на полу с содранной кожей. Я чувствую на своих плечах грубую ткань туники и... эй, на мне нет нижнего белья! Кто-то, возможно, видел меня без... что за невыносимая мысль.

Я немного поворачиваюсь и чувствую, как мокрые волосы прилипли к моему лбу и падают на плечи. Я вижу свои ноги, выглядывающие из-род грубого куска ткани. Они бледнее нормального цвета и усеяны красными пятнами, которые, как я понимаю – кровь. Та самая кровь, которую я выплюнула ранее.

Я дышу глубже, стараясь изо всех сил контролировать этот страх. Я не сломаюсь. Я не буду кричать. Я не какой-то нежный цветок из Чарльстона, который мог бы упасть в обморок при одном виде кровавой жидкости. Я сделана из более прочного теста!

Мой страх не утихает, и я снова возвращаю контроль над собственным телом. Я не знаю точно, в какое затруднительное положение меня угораздило попасть, но паника точно не поможет делу. Я не поддамся.

Осторожно продолжу осмотр.

Голые стены из вездесущего серого камня и единственная массивная дверь с зарешеченным окном. Это фарс? Да я в подземелье! Я, должно быть, сплю. Да, это сон, и я все еще сплю. А может быть, я совсем сошла с ума, и это один из тех «хосписов», о которых я так много слышала, и что еще? Да на мне тряпки! Даже рабы не стали бы носить такое! Клянусь, я докопаюсь до сути, иначе мое имя не... мое имя...

Я…

Не могу сфокусироваться. Мои мысли – будто мешанина впечатлений, эмоций, и потребностей, которых я не понимаю. Они ускользают прежде, чем я успеваю их ухватить. Я качаю головой и кусаю губы, чтобы сосредоточиться, но безрезультатно. Ничего не помогает.

Я не могу вспомнить свое имя. Я должна вспомнить свое имя. Непроизвольно мой рот открывается, и звуки вырываются наружу.

— А... Ариана…

Больно!

Я наклоняюсь вперед изо всех сил от того, что мое горло жжет. Вскоре эта агония распространяется на живот и начитает разрывать меня изнутри. Мой разум будто отключается от напряженности. Это в сто раз хуже всего, что я когда-либо чувствовала в своей жизни. Боже, пожалуйста, прекрати! Останови это! Кто-нибудь, кто угодно!

Кажется, кто-то услышал эти молитвы. Я слышу лязг открывающейся двери далеко передо мной. Приближаются три пары шагов. Быстрее, умоляю!

— Я же говорил, что что-то слышал. Солнце взошло, так что все возможно.

— Хм.

Несмотря на отсутствие света, я прекрасно вижу лицо моего будущего спасителя и теперь точно понимаю, что я обречена.

Этот мужчина похож на разбойника. Почему, а потому, что если бы я выставила его на улице, то сразу бы убежала и позвала ближайшего полицейского. У него неопрятные черные волосы и жирная борода, которую он, должно быть, не стриг уже несколько месяцев! Но даже тогда я могла бы принять его за чернорабочего, если бы не пара безумных голубых глаз, леденящих душу.

Мужчина улыбается и демонстрирует полный набор своих неровных зубов. Как-то это пугает. И все же от мысли того, что этот мужчина мог бы мне помочь, меня не отпускало странное чувство.

Этот человек уже принадлежит... кому-то другому. И лучше бы я его не трогала. Я знаю, что мне должно быть любопытно, но от боли у меня кружится голова.

Второй мужчина не белого цвета. Он мало чем отличается от некоторых батраков, которые помогают рыть железнодорожные пути, с такой же золотистой кожей и раскосыми глазами, но сравнивать их – все равно, что сравнивать померанского шпица с волком. Его руки набухают от мускулов, а выражение лица очень свирепое. По его позе даже я могу сказать, что он фехтовальщик или своего рода боксёр.

Он двигается с грацией хищника, и меня снова охватывает странное чувство. Я точно знаю, что этот мужчина опасен не только своей внешностью. Его окружала холодная аура, и он определенно мне не помощник.

Но третий из этой группы определенно.

Я чувствую радость и тепло, наполняющие мою грудь. Да! Этот мужчина такой же пленник, как и я, подросток с потерянным видом. Он носит одежду кузнеца или, может быть, бондаря, на шее у него свисает тонкая цепочка. Он может остановить боль; Я просто знаю это в глубине души.

И вот, я двигаюсь.

И останавливаюсь. Я растерянно смотрю на свои протянутые руки, но конечно же, глупая я. Я все еще в цепях! Тяжелые локоны серебристого металла соединяют мои запястья со стеной двумя тугими линиями. Я в ловушке.

— Ух ты! Такая дерзкая? Давай, отдай ей мальчика.

Азиат нахмурился. Наши взгляды встречаются, и в его суровых чертах чувствуется намек на сочувствие. Он подталкивает мальчишку в мою сторону.

Моя левая рука касается воротника мальчика. Да! Да, наконец-то я спасена! Я подтягиваю своего героя ближе и дышу ему прямо в шею. О, этот нежный букет, словно изысканное вино прекрасного года, такой богатый и опьяняющий. Я теряю рассудок. И мои клыки задевают его кожу, пронзая плоть. Что-то густое и сладкое коснулось моего языка.

На этом моменте мой мир взрывается в экстазе.

Я потеряла дар речи.

Ничего не существует вечно. Ничего, кроме райского удовольствия, которое катится, кружится, кипит и тонет у меня на языке. Я умираю, и я снова живу, и умираю еще раз. Волна счастья опустошает само мое существо и разрушает мою психику.

Если это хотя бы вполовину так же хорошо, как занятия любовью, то я понимаю женщин, которые оказываются с детьми вне брака. Этого достаточно, чтобы продать душу.

Я люблю это.

Люблю это, люблю это, люблю это.

Я бы хотела, чтобы это никогда не прекращалось.

Увы, в какой-то момент так и происходит. Я не знаю, сколько времени это займет, но когда волна отступает, я обретаю покой и уверенность, что все в порядке. Как своеобразно. Никакие молитвы никогда не приводили меня на такие высоты. Я прикасаюсь к сфере божественного!

Я отпускаю мальчика, который тут же плюхается на землю. Он больше не может мне помочь и, что еще хуже, от него ужасно пахнет!

Жуткий мужчина ухмыляется и тянет подростка за цепь, чтобы вытащить его из зоны моей досягаемости, как если бы я была каким-то животным. Как любезно! Я неодобрительно хмурюсь.

— Что… — мой голос хрипит. — Что это значит?

Как бы мне хотелось выразить свое возмущение по поводу того, что меня так держат! Ни даже ведра с водой или ночного горшка! Должна ли я теперь жить как зверь? Не хочу об этом думать. Не хочу вообще думать.

Низкий белый мужчина подпрыгивает от удивления, и даже азиатский охранник поднимает бровь. Что с ними не так? Они ожидали, что я съежусь и буду их умолять?

— Ну, миледи. Простите этого скромного Бодуэна, а? Не думал, что вы такая…

Я пыхчу от нетерпения и обращаюсь к его спутнику.

— А что насчет тебя, воин, постараешься объяснить, почему меня тут держат?

Бодуэн взволновался, а другой, кажется, едва ли удивлен.

— Это для вашей же безопасности.

— Моей безопасности? Я буду в безопасности, когда освобожусь и буду дома, негодяй! Что тебе надо, чтобы ты освободил меня?

Бодуэн перебивает меня, очевидно, раздраженный тем, что его игнорируют.

— Не волнуйтесь, маленькая милая леди, вас скоро освободят.

— Я... я...

Я хотела продолжить, чтобы получить информацию от сопротивляющегося дуэта, но чувствую себя такой уставшей, такой измученной… Мои конечности цепенеют и становятся такими тяжелыми, а веки опускаются под тяжестью топора палача.

***

На плантации лето. Над красной землей возвышается сахарный тростник, пышный и зеленый, насколько видят мои глаза. Неумолимое солнце обрушивается на мои плечи почти физической тяжестью. Было бы еще невыносимее, если бы не легкий ветерок и влага реки.

Передо мной на коленях стоит крупный блондин. Его нож врезается в мякоть сахарного тростника, пока не остается лишь капающая полоска. Лицо у него грубое и красное, светлая борода спутана, но это меня не волнует. Его сияющие голубые глаза, которые я унаследовала, смотрят на меня с теплотой всего мира.

— Попробуй это, ангелочек.

— Не хочу! Оно же грязное!

— Сделай папу счастливым. Ну же, давай!

— Ну ладно.

Я беру тростник крошечной рукой и подношу к губам. Он необычайно волокнистый и в то же время сладкий и сочный.

— Ммм!

— Видишь? Твой папа знает лучше. Вот почему тебе следует слушаться, ангелочек.

— Хм?

— Я же говорил тебе всегда надевать шляпку на улицу, потому что солнце светит очень сильно. Но ты послушалась? Нет. И теперь ты сгоришь.

Пламя вырывается из моей руки, я кричу и еще раз кричу, пытаясь остановить его, но тут загорается другая рука, и пламя распространяется по всему моему телу. Больно, очень больно! Почерневшее мясо трескается, обнажая под собой пожелтевшие кости. Мои волосы горят. Ничто не остонавливает этот яростный ад. Тут я умоляю тьму забрать меня, и в конце концов она так и делает.

***

Я очнулась в той же бедной камере. Никаких следов похитителей или кого-либо еще. Странно себя чувствую. Какая-то часть меня борется, бунтует и пытается заставить меня усомниться в произошедшем. Я осознаю, что везде кажутся несоответствия, и все же мне трудно сосредоточиться.

Подобно пациенту, который находится в когтях высокой температуры, мое понимание реальности также хрупко и неуверенно. Насколько бы сильно я не пыталась сосредоточиться, мне возвращаются лишь крупицы осознанности. Я помню этот кошмар, словно помню вчерашний день. Я помню свое имя. Как это было, еще раз? Ариана. Да, меня зовут Ариана, хотя, если быть до конца честной, можно заявить, что это всего лишь имя.

Звучание моего голоса помогло.

Я стараюсь повторить его.

— Меня зовут... Ариана... мне... девятнадцать.

Я достигла совершеннолетия, когда принято выходить замуж. У меня же есть… воздыхатели. Может быть?

— Я из…

На ум приходят два названия города: одно – Батон-Руж, и оно вызывает во мне ощущение домашнего уюта. Другое – Новый Орлеан, и он кажется более захватывающим местом, но прогнившим.

Я так и не могу закончить предложение. Чувствую, что я впадаю в апатию, но не могу позволить этому случиться, поэтому заставляю себя продолжать.

— И...

И что?

— У меня есть семья.

Да, я осознаю, это правда. Я пытаюсь вспомнить мужчину из своего сна, его улыбку и счастливый взгляд, но его образ размывается, и на смену приходит другой. Второй мужчина ужасен. Я помню жестокую улыбку и пустые глаза, отражающие душу, черную, как ночь.

Мои размышления прекращаются, когда меня охватывает жажда. У меня пересохло горло. Вполне естественно, что людям необходимо выпивать довольно много воды каждый день.

Я помню истории о моряках, которые сходили с ума, будучи лишенными воды, их разум лишался рассудка, поскольку они страдали от того, что не могли найти. Я уверена, что кто-нибудь придет. Если бы эти люди хотели моей смерти, я бы уже была мертва.

Время течет мучительно медленно. Моя жажда усиливается настолько сильно, что я начинаю стонать. В мои пересыхающие губы больно впиваются мои же зубы. Единственное спасение во всем этом то, что через два дня мне не придется идти в... ну, это как-то неловко и странно. Почему мне не нужно больше посещать... что-то?

Далекий звон прерывает мои мысли, какими бы они ни были. Я уже и забыла. Снова те же три пары шагов. Интересно, как я могу это утверждать с такой точностью, но это не имеет особого значения.

Вскоре они останавливаются, и азиатский охранник кидает на меня мимолетный взгляд, прежде чем открыть дверь. Он входит и стоит в стороне с достоинством британской королевской гвардии.

Второй посетитель – женщина, будто бы вышедшая из сказки. Поистине, если бы кто-нибудь описал мне ее, я бы назвала его лжецами, и все же, вот она, стоит здесь.

Высокая и гибкая, ее стройное тело облачено в синее платье, которому мог бы позавидовать двор короля Вильгельма. Платье идеально подходит ее фигуре и может показаться соблазнительным, но при этом не вульгарным, что, учитывая ее силуэт, является настоящим достижением.

Кожа у нее белая, словно гипс, а лицо — воплощение грации и величия. Черные локоны сдержанно ниспадают с искусной прически и обрамляют два ярких зеленых глаза, ярких, как изумруды. Если бы у меня во рту не было так сухо, я бы сейчас вытаращила глаза, как какой-нибудь деревенский мужлан.

От нее исходит та же холодная аура, которая окружает азиатского мужчину, и все же я не решаюсь их сравнивать, поскольку она, кажется, принадлежит к высшей касте. Если мужчина – барабан, то эта женщина – оркестр. Давление, которое она оказывает, пугает меня до глубины души, и я не думаю, что требовать от нее чего-либо было бы хорошей идеей.

Я поворачиваюсь к последнему вошедшему мужчине и тут же влюбляюсь.

Он высокий и невероятно красивый, как легендарный король из прошлого. Каштановые кудри украшают слегка загорелую кожу. Его телосложение мощное, но оно не отдает грубыми чертами фермера. Оно - смертельная грация дуэлянта.

У меня такое чувство, будто я преклоняю колени перед Ахиллесом или Ромулом, таково присутствие этого мужчины. Я просто знаю, что он для меня единственный. Его аура менее холодная и какая-то знакомая, такая мощная и в то же время сдержанная. Я наслаждаюсь его присутствием, и в моем животе нарастает странное тепло.

Позор! Неужели я так легко поддаюсь влиянию кого-то, кого только что встретила? Нельзя! И все же я знаю, что, если этот человек прикоснется ко мне, я погибну. Я забываю про свою жажду; Я забываю о своем дискомфорте. Если он возьмет меня на руки, я смогу умереть без сожалений.

— …это отродье могло общаться, Оготай, и всё же …

Я моргаю и понимаю, что благородная Леди разговаривает с азиатом, по-видимому, Оготаем. Самое любопытное, что они не говорят по-английски. Их язык состоит в основном из певчих гласных и мягких согласных, где изредка встречаются и гортанные звуки. Я уверена, что никогда не слышала ничего подобного, и все же я все понимаю.

— Я уверяю вас, что она говорила, леди Мур.

Должно быть, я снова сплю. Этот недостаток внимания так утомляет, и теперь моя любовь, должно быть, считает меня сумасшедшей! Я должна произвести самое лучшее впечатление, чтобы он навсегда стал моим. Я поворачиваюсь к нему и использую паузу в разговоре или, лучше сказать, резкий выговор, чтобы обратиться к нему.

— Привет.

Все взгляды падают на меня. Нет, это не совсем правильно. Если я сейчас буду говорить по-английски, они не будут думать обо мне как о мирском человеке.

— Приветствую вас, дамы и господа. Меня зовут Ариана. Могу ли я задать вам вопрос?

Кратко и вежливо. Хотя мой голос дрогнул на полуслове, и сама я грязна и одета в лохмотья, что меня даже не приняли бы в детский дом, мои манеры остаются безупречными.

Женщина хмурится и выказывает такое сильное отвращение, что можно подумать, что она увидела жука в навозе. Не говоря ни слова, она разворачивается и выходит из комнаты, прикрывая нос надушенным носовым платком. Я бы покраснела от стыда и гнева, да, если бы не этот мужчина.

Он становится передо мной на колени, и я теряюсь в напряженности его влажных глаз. Он улыбается, вроде как. Я думаю, он гордится мной.

Нет, он самовлюбленный.

Нет, он гордится мной. Он любит меня и хочет мне только лучшего. Я люблю его!

Нельзя. Он мне навредит.

Я люблю его, и он навсегда останется моим. Словно мягкое одеяло оседает в моих мыслях, пока там не остается только обожание. Я жду, затаив дыхание, предложения, слова, чего угодно, но больше не могу.

Я двигаюсь…

И вновь цепи блокируют меня, пока мое лицо находится всего в нескольких пальцах от загорелой кожи его шеи. Я напрягаюсь и растягиваюсь, и цепи скрипят, но я слишком слаба, чтобы вырваться на свободу. В конце концов, я всего лишь человек. Я не могу разорвать их.

Или могу?

Мужчина захватывает все мое внимание, и жажда на какое-то время угасает. Аромат его духов вызывает у меня головокружение и в то же время чувство безопасности. Я там, где мне место. На его стороне. Да. Нет. Да.

Он кладет палец мне под подбородок, чтобы поднять мою голову, пока наши глаза не ложатся в одну линию. Прикосновение его кожи вызывает легкую мурашки по моей спине.

— Ты будешь обращаться к нам как Мастер.

— Да Мастер.

— Ты будешь говорить только тогда, когда тебя спросят.

Я молча киваю. Я сделаю все, что он попросит.

— Ты будешь во всем подчиняться женщине по имени Химена. Ты будешь вести себя послушно. Сделай так, и через три дня ты сможешь извлечь нашу сущность и жить.

Я лихорадочно киваю. Я хочу сказать, что со мной все будет хорошо, но стесняюсь говорить. Мужчина закончил говорить и встает, прежде чем повернуться к Оготаю. Как же мне понравилось, когда он был так близко, будто бы сбылись все они ожидания и исполнилась моя самая сокровенная мечта.

— Почему наш птенец до сих пор в клетке, Страж?

Оготай поклонился почти что раболепно, что выглядит странно для мужчины такого телосложения, но как я могу его винить? Кто мог бы устоять перед этим человеком и назвать себя равным ему? Конечно, даже Александр и Сципион Африканские подчинятся.

Мужчина не оглядываясь вышел из камеры.

Почему он оставил меня одну? Я так его люблю, конечно, он должен был это заметить! Я для него единственная! Или может быть я недостаточно хороша? Может быть, помещица из Луизианы слишком простовата для него?

Возможно, мне следует ВЫПОТРОШИТЬ ТУ ЗЕЛЕНОГЛАЗУЮ НАКРАШЕННУЮ ШЛЮХУ И ЗАДУШИТЬ ЕЕ СОБСТВЕННЫМИ КИШКАМИ.

Стоп.

О чем я опять?

Я слышу пронзительный вой и вскоре понимаю, что он исходит из моего горла. Ой! Мне нужно взять себя в руки. Что со мной не так?

Ко мне подходит странный азиат с серебряным ключом. Ах да, Оготай. Он был здесь и раньше. Он должен вывести меня из камеры и... сделать что?

Ах да, я наконец вспомнила. Я должна подчиниться этому замечательному мужчине. Моей любви. Нет, МЕРЗОСТЬ! Любви. Я помню евсе го приказы. Я должна хранить молчание, пока со мной не заговорят. Я должна во всем подчиняться Химене. Я должна вести себя достойно.

Я так и сделаю, раз он меня об этом попросил, ведь он такой неотразимый. Я надеюсь, что здесь будет чего-нибудь выпить. Умираю от жажды.

— Ах!

Кандалы падают на землю с удивительно громким звоном, сдирая слой кожи. Я осматриваю свои свободные запястья. Ужас! Я содрала кожу! Плоть под ней влажная и плотная от почерневшей крови!

Убежденная, что меня вот-вот вырвет, я двигаюсь слегка вперед, но ничего не происходит. Меня не тошнит при виде этих неприглядных ран. Они наверняка инфицированы и, скорее всего, потом останутся шрамы!

О, человечество! Придется ли мне всю оставшуюся жизнь нести это клеймо плена?

— Выходи, немедленно.

Я неуверенно делаю шаг вперед, чувствуя слабость и головокружение. Молюсь, чтобы у них нашлась вода.