Согласно древним хроникам, земли побережья были отданы Девяти, одним из первых отпрысков Трех. Повествование об их правлении следовало бы украсить деталями, но история не сохранила даже их имён. Как и не сохранила многое из первых веков существования данного государства. Большинство историков предполагало, что это связанно с неким ужасным катаклизмом, случившимся в глубокой древности. Да, они были близки к истине, но и все так-же далеки.

В комнате был камин, в котором догорал огонь. А на стенах висели подсвечники, едва дававшие хоть какой-то свет. В сравнении с уютом и теплом первой комнаты, эта казалась холодной и пустой.

Силуэт мужчины перед нами дрогнул. Он искоса глянул на нас, словно вор, опасающийся быть пойманным за руку.

— Я видел вас у Арды, — вымолвил он. — Ее нельзя беспокоить. Никогда.

В его голосе слышался трепет. А глаза же сторонились пристального взгляда Дженны, словно страшась быть обожженным.

— Госпожу Арду, право, больше ничто не потревожит, господин Кавель. — Казалось, ее слова били ножом в самую измученную рану незнакомца.

Он метнул в нее быстрый взгляд, и в нем больше не было той тревоги. Только чистая ненависть и гнев. Шагнув к нам, пол под его ногами тяжело заскрипел. Тень же его была огромна, точно необъятный ночной купол. И меня пронзил парализующий страх, беспомощно наблюдая за его грозной поступью. Дженна же сильнее сжала мою ладонь, и в этом жесте я уже не ощутил той немощи. Она стояла на том же месте, твердо и непреклонно, подобно скале, непоколебимо отвечающей на очередной нападок морского прилива.

Но вдруг, мужчина громко упал перед нами на колени, а лоб его едва ли не ударился об пол.

— Я сожалею… — взмолился он. — Я правда сожалею…

Дженна же молчала, внезапно смутившись. После, ее обескураженный взгляд сместился к кровати позади мужчины. И, нежданно, на лице старухи отразилось изумление. Я последовал её примеру, и только тогда разглядел маленького мальчика, бестревожно лежащего в постели. Его безмятежный вид навевал мысли о том, что он лишь спит, и вскоре, казалось, обязательно проснется.

— Кто это сделал? — спросила она после долгого безмолвия.

Но мужчина не отвечал. Он продолжал стоять на коленях, а глаза его были повинно опущены. Лицо же его было мягким, как тепло и уют старого камина. А его лохматая борода виделась мне тогда копной желтой соломы.

В глазах Дженны я уловил некоторое сомнение и нерешительность. Она словно желала сообщить что-то важное, но никак не решалась. Ее колебания прервали слова мужчины, когда он наконец поднял на нее глаза:

— Это сделал твой хозяин. — Его тон был тверд и решителен.

Когда их взгляды встретились, к лицу старухи вновь вернулась та отрешенность. Она долго не отвечала, продолжая вглядываться в глаза мужчины перед собой.

— Вы, стало быть, жаждите мести? — спросила она наконец.

Мужчина в ответ издал короткий, полный горечи смешок.

— Мой сын убит, и я уже ничего не смогу с этим поделать. Пожалуй, я предпочту остаться мучеником, но остановить этот порочный круг. — В его голосе я не услышал и капли сомнения.

— А спросили ли Вы своего сына, господин Кавель, хотел бы он быть убитым? — задала вопрос Дженна, и тут же заключила: — Вы не мученик, совсем нет, а лишь обычный трус.

После ее слов наступила глубокая тишина. Свет свечей в подсвечниках стал совсем тусклым, и казалось, что вот-вот потухнет. Я не мог разглядеть лица мужчины, как и не мог более увидеть выхода из комнаты, что был позади меня всего мгновение назад. Я почувствовал себя маленьким зажатым зверьком, ожидающего своей гибели от рук умелого охотника.

— Давайте заключим сделку, господин Кавель? — вдруг предложила Дженна.

/Письмо, обнаруженное при обыске камеры тамошних погибших заключенных. С большим трудом мне удалось получить разрешение на вход в Пещеры. И слава Наущающему, все было не зря. Я убежден, что все эти письма являются малыми частями большого послания, которое мне следует расшифровать/